Бог и Богиня

      История цивилизации всегда казалась мне чудом, почти что вымыслом, невозможностью, вдруг случившейся по чьей-то странной воле. Но самым удивительным в течение времени сквозь толщу веков — было развитие сознания человека, то, как он воспринимал себя, окружающий мир, непознанное и своих сородичей.       Мои же сородичи не понимали этого энтузиазма. Однако непонимание не мешало им с не меньшим энтузиазмом пользоваться результатами моих изысканий в грязи полуразрушенных архивов среди истлевших предметов быта и древних цифровых носителей информации, большая часть из которых не поддавалась восстановлению. Я упорно отдавала в общее энерго-информационное поле Земли все, что была в силах собрать о далеком прошлом, о юности человечества — глупой, одиозной, местами умилительной, но, как и любая юность, максималистской и жестокой. История мне всегда казалась слишком интересным предметом, чтобы другие источники наслаждения могли навсегда оторвать меня от нее. Более того, все отдавали должное знанию родовой цепочки, идущей от предков к нам сквозь века. Чтобы понять себя, мы должны были понять также и их.       Признаться честно, иногда я их не понимала. В истории цивилизации меня больше всего поражали не войны, которые сотрясали хрупкие судьбы как виновных, так и невинных; не хищнический эгоизм, с которым эксплуатировали природные ресурсы и себе подобных ради накопления материальных благ, временных, а потому не приносящих реального счастья; и даже не безумные попытки свести веру — мощный очаг энергии человека — к обрядам, принятым горсткой людей, самопровозглашавших себя единственными носителями связи человека с бесконечным божественным. Нет, меня приводило в замешательство не это. Любовь между возлюбленными — вот что заставляло меня невольно хмуриться.       Ее воспевали в поэзии и прозе, ее алкали, как воду на Марсе, в ней находили прибежище и покой, ею разбивались сердца. Я не понимала эту жажду найти любовь вовне. Любовь всегда присутствовала внутри и не зависела от иного биологического объекта. И я не могла представить, как жить с незнакомцем, которого невозможно по-настоящему узнать, но которого предполагалось любить.       Когда я отключалась от общего поля и возвращалась в собственную обитель, там был только Он, мой прекрасный возлюбленный. Для инициации его существования я отдала часть своей души, и потому мы любили друг друга так, как древние могли только мечтать. Причем мечтать трагически, вероятно, чувствуя всю полноту нереальности, недостижимости такой любви для них. Быть может, поэтому практически все великие истории любви древности заканчивались плохо: Тристан и Изольда должны были умереть, потому что им не было места в мире. Меня заворожила только одна история, откровенная и наполненная жизнью: миф о боге и богине, о том, как он рождался из ее чрева для того, чтобы зачать в ней вновь самого себя.       Мой возлюбленный был для меня большим, чем могло вместить в себя это определение. Я наблюдала, как в биокамере растет его тело, жизнь в которое вдохнула моя душа. Он уже чувствовал в тот момент мое присутствие, знал меня. Я олицетворяла для него древний образ матери-любовницы, как и он был для меня и сыном, и возлюбленным в очередном цикле вечности. Не мы ли с ним — такие, как мы, — людям прошлого казались богами?       Я дала ему имя — столь же восхитительное, как и он сам. Между нами отсутствовал страх и слабости, таящиеся в глубинах неосознаваемого «я», — те, про которые так любили писать древние, строя на них свою трагику и неуверенность в себе. Мой возлюбленный, прекрасный, как солнце и луна, обнимал меня со всей страстью, и я не требовала большего, потому что у меня этой страсти было ровно столько же. Его глубокие глаза иногда сверкали лукавым огоньком, когда меня встречал неожиданный поцелуй, иногда излучали мягкий звездный свет, когда он крепко обнимал меня, иногда горели безудержным пламенем вулкана, когда мы сплетались в благословенной игре.       Выше на целую голову, он любил прятать меня себе подмышку в спокойном объятии, и так мы бродили по информационным матрицам лесов и гор древней Земли, оранжевых расщелин Марса, космических просторов и появлялись на редких встречах нашего товарищества. Мы не могли с ним расстаться.       Я видела его самым притягательным существом на свете. Его темные локоны казались такими мягкими, когда я запускала в них ладонь, мышцы рук внушительно напрягались, когда он клал меня в невесомую роскошь нашего ложа, его твердая грудь касалась моей — податливо мягкой, — когда он возвышался надо мной. Властные губы неотрывно пили мою жизнь и одаривали жизнью меня. Соединяясь с ним в самом интимном из объятий, я сочувствовала древним людям, потому что им не было дано понять мирскую любовь во всей полноте.       Древние частично осознавали этот парадокс и потому говорили, что лишь в существовании двух объектов можно быть абсолютно убежденным: «я» и бога. А потому я знала совершенно точно: помимо связи со всевышним порядком, только одна любовь была реальной — мой божественный любимый, часть меня самой.