Страх... что может быть естественнее?

—Ещё будут вопросы? —серые глаза капитана Леви слегка сощурились, когда он медленно пробежался взглядом от одного лица к следующему, будто пытаясь выудить из них любые остатки недопонимания или немые, непроизнесённые вслух вопросы относительно завтрашней вылазки за стены. Голос его как всегда прозвучал холодно, даже равнодушно, и, возможно, именно поэтому, как показалось Петре, тройка новобранцев, которая также примет участие в следующей миссии, отрицательно покачала головами. Все как один. Командир Элитного отряда приподнялся, вышел из-за стола и молча, не проронив более ни слова, будто всё, что ещё необходимо сказать, настолько очевидно, что не нуждается в произношении, пошагал в сторону двери. Петра грустно проследила за его невысокой фигурой, всё сжимая вспотевшие ладони на коленях. Как только дверь за ним звучно захлопнулась, воцарилась тишина, которая была прервана уже через минуту. Кто-то из её сокомандников, чтобы разрядить напряжённую обстановку, неожиданно начал говорить о чём-то совсем не связанном с военной службой. Кто-то подхватил эту тему. Завязался разговор, в который постепенно вклинились всё остальные, даже, на удивление, новички. Одной лишь Рал было не до разговоров. Девушка, хоть и находилась вместе со всеми в общей комнате, морально была явно не там, а где-то в прострации, лишь изредка подёргивая плечами да покачивая головой, чтобы создать некую видимость присутствия. «Неужели они совсем не боятся умереть?»— подумала она, в очередной раз пробегаясь оливковым взглядом по сидящим напротив неё новичкам, что не так давно выпустились, но уже вполне готовы принимать участие в военных действиях. Совсем юные мальчишки, совсем юная девушка. Неужели всё же не боятся?.. Петра тоже не боялась. Но в то же время теряла голову от нарастающей паники. Если ты солдат, предложивший своё сердце во славу всего оставшегося человечества, то с таким диссонансом чувств ты вынужден просто смириться и привыкнуть, как и к боли, как и к усталости, как и к ежедневной мысли, что завтрашний рассвет для тебя не настанет. Война и смерть всегда идут рядом, накрепко держась за руки, создавая смертоносный союз, уничтожающий всё на своём пути. Война — это ад земной, это туманящий рассудок морок, это естественный выявитель человеческой сути. Война — это смерть, к которой ты вынужден привыкнуть. Привыкнуть к гибели твоих друзей, твоих товарищей. Привыкнуть к мурашкам на шее, когда смерть тебе дышит в самую спину. Как солдат она уже привыкла. Каждое очередное рандеву с титанами она с гордостью готова бросить свою жизнь под ноги человечества. Уже привыкла бояться, привыкла к нервозному покалывающему ощущению в конечностях, привыкла к учащённому в груди пульсу, привыкла к мелкому холодку, скользящему по коже. Страх — тоже неотъемлемая часть союза войны и смерти. Страх за собственную жизнь — такая естественная вещь, если честно, дикий инстинкт, доставшийся людям от их животных предков. Рал, как и любой живой человек на белом свете, боялась умирать — от этого чувства избавиться невозможно, сколько бы раз человек ни бывал на грани конца. Петра ещё раз оглядела присутствующих, свою родную команду и троицу новобранцев. Молоденький брюнет и его друг-блондин выглядят относительно спокойно, Эрен так и источает готовность ринуться вперёд за стены — в самое жерло опасности. Им совсем не страшно? Почему? Потому что они мужчины? Так нет же. Короткостриженная девушка, назвавшаяся Микасой и за всё время в этой комнате не произнёсшая более ни слова, смотрится и вовсе равнодушно, даже отстранённо, будто завтрашнее её совершенно не касается или попросту не волнует. Будто почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, Аккерман выпрямилась, вопросительно подняла глаза, такие же тёмные и серые, как и у её дальнего родственника. Рал на это только потупилась, как можно скорее отведя взгляд в сторону, как тут же получила посторонний толчок в плечо. — А ты что на это скажешь, Петра? — Оруо Бозард по-дружески ткнул её локтём. — Что я должна сказать? — Мы тут с мальцом Йегером говорим о… Ты в порядке? — мужчина внимательно всмотрелся в напряжённое лицо напарницы, которое всегда считал довольно симпатичным и привлекательным, и сам слегка помрачнел. — Что, опять разволновалась? Сколько я ещё буду тебе раз повторять, что титаны — это просто безмозглые куски мяса, с которым мы все вместе легко можем управиться. Заканчивай. Нет, ну я ещё понимаю, если бы ты была лишь новобранцем, но ты уже опытный солдат, прошедший множество вылазок. Кончай трястись, этим делу не поможешь. — Да-да, я знаю, — хмуро ответила та, чувствуя, как под левым ребром всё начинает болеть из-за бешено колотящегося сердца, как в глотке становится совсем сухо, как тяжёлая мысль о предстоящем железными тисками сдавливает разум. Девушка издала тяжёлый вздох, полный грусти, и поднялась со стула, не желая, чтобы команда видела её в подавленном состоянии. — Я, наверное, пойду прилягу. Доброй всем ночи. — Что это с ней такое? — перегнувшись через стол, шепотом спросил Эрен, когда деревянная дверь тихо прикрылась за рыжеволосой девушкой. — Волнуется, — так же тихо пояснил Бозард, всё ещё глядя в сторону той двери, за которой она только что скрылась. — Удивительное дело. На вылазках так отчаянно, бесстрашно бросается на титанов, а иногда что-то на неё ни с того, ни с сего находит, и она трясётся, как осиновый лист. Притворяется, что всё в порядке, но мы-то её хорошо знаем, можем заметить неладное. Но всё равно её тоже можно понять. — солдат Элитного отряда сделал крупный холодный глоток уже остывшего чая, чувствуя, как несколько мелких чаинок, попавших ему в рот, неприятно оседают на языке. — Слишком много смертей видела, слишком много раз сама была на грани. Тут кто угодно нервное расстройство заработает, что уж говорить о молоденькой девчонке. Ты ведь понимаешь, о чём я толкую, Йегер? Эрен отстраненно кивнул и, опустив голову на сцепленные в замок ладони, уставился куда-то в сторону его чашки. Кажется, будто его разум совсем отвлекся, будто парень снова вернулся в кошмарные чертоги своих воспоминаний. Оруо было интересно, о чём же тот думает, но он не стал беспокоить молодого солдата. Здесь у каждого, кто сидит за этим столом, найдутся подобные воспоминания, причиняющие режущую по душе боль и по сей день. *** Все солдаты живут в казармах, Рал — не исключение. Петре, на удивление, нравилось иметь общую со своей командой комнату, и даже подобные неудобства в виде необходимости засветло посещать баню, пока вечером её не заняли мужчины, и переодеваться, прячась за принесённой специально для неё ширмой, её совершенно не беспокоили и ни разу не вызвали желания подать рапорт с просьбой о переселении в женское общежитие. Девушка всей своей огромной душой и мягким сердцем привязана к отряду, будто к своей собственной семье, если не сильнее. Только с ними она получила все те драгоценные воспоминания, которые будет бережно хранить в памяти, пока её губы не испустят последний вздох. Только армия и отряд научили её чувствовать боль, настоящую, непереносимую, рвущую естество в клочья. Только армия и отряд показали ей, как хрупка человеческая жизнь, как всё просто в их жестоком мире — сегодня был человек, а завтра его не стало. Петра потеряла много людей. Друзей, родных, любимых и дорогих, милых сердцу людей, столь важных для неё. Каждая закончившаяся на её глазах жизнь, каждый предсмертный крик, каждое искорёженное болью и страхом лицо, прожженным клеймом накрепко засели в её рыжей головке, не желая впредь её покидать. Каждое воспоминание аукалось ей ночными кошмарами, холодным потом, загнанным криком в прикушенную подушку, прозрачными кристаллами слёз в складках зажмуренных до боли глаз. Рал каждую чёртову смерть казалось, что следующего раза она не вынесет — сделает с собой что-то или же её сердце само по себе разорвётся от горя. Но она выдерживала. Выживала, всё думая о грядущем. И снова, пока вокруг гибли солдаты, выживала, и снова думала. Но сколько один человек может вынести? Сколько может вынести солдат? Будь проклят мир, в котором так просто гибнут люди, уходят, оставляя за собой шлейф боли, одиночества и страха. Рыжеволосая девушка стояла посреди казармы в полной темноте и тишине, нарушаемой лишь её дыханием. Пусто. Петра подумала, что однажды, может быть, эта казарма опустеет навсегда или, хуже того, она останется в ней совсем одна. Она устало прислонилось к дверному косяку, ещё раз вздохнула, отгоняя эту мысль. Лучше уж гибель. Из середины коридора скользит тусклая полоска света. Как мотылёк к огню, Рал приблизилась к ней, будто надеясь отыскать в этом лучике ответы на все свои вопросы, решение всех своих проблем, успокоение всех своих страхов. Она прекрасно знала, что это личная комната капитана, и, возможно, именно поэтому её так тянет туда, так тянет потянуть дверную ручку и снова увидеть его. Девушка, заламывая руки, поддалась чувству, подошла. Что он там делает? Занимается бумажной волокитой? Готовится к завтрашнему? Отдыхает? Ей хотелось это знать. Ей хотелось увидеть капитана, услышать его голос. Только мысль об этом теплом согревает душу, вселяет надежду, помогая не думать о плохом. Только мысль о Леви всегда способна успокоить Петру, только о нём. Пальцы непроизвольно сжимаются в крепкий кулак. Она хочет постучаться или позвать его, но останавливается. Как и в прошлый раз. Как и в позапрошлый. Как и перед каждой миссией. Кулак замирает на полдюйма от деревянной поверхности. Девушка шумно выдыхает и спешить поскорее уйти, боясь, что всё же решится. — Петра, это ты? - тёмный коридор разгорается тусклым пятном света, её останавливает до боли знакомый и столь любимый голос. — Ты сейчас топталась у моей двери? — Капитан! — от неожиданности Рал слегка растерялась, что случалось с ней довольно редко. — А, да, это я. Простите, если потревожила. — Нет. Ты что-то хотела? — Ничего… — девушка вдруг почувствовала себя так, словно её застали с поличным на месте преступления, поэтому хотела побыстрее убраться, чтобы не чувствовать себя преступницей, но вдруг остановилась. Точнее, её что-то остановило. А если ещё точнее, то её остановил он, неподвижно стоящий в дверях, бегающий взглядом по темному пространству, вылавливая из черноты её смутные очертания. Так сильно хотелось остаться с Аккерманом наедине, говорить с ним, слушать его, наблюдать, как ответы керосиновой лампы танцуют на каменном суровом лице. Так сильно хотелось… будто другого раза в жизни не будет. А может быть, так оно есть. — Хотела. У меня несколько вопросов насчёт завтрашней миссии. Леви слегка прищурился, медленно отступил в сторону, пропуская её внутрь. Когда подчинённая вошла, с царапающим скрежетом притянул с другого конца комнаты табурет, сам опустился на стул у письменного стола. Петра была здесь впервые, но её посетило ощущение, что здешнюю обстановку видит в сотый раз. Комната капитана отличалась от солдатской казармы лишь своим сравнительно малым размером, ведь предназначалась для проживания одного человека. — Задавай свои вопросы, — мужчина поднялся лишь затем, чтобы взять из серванта ещё одну небольшую фарфоровую чашечку. Рыжеволосая девушка покосилась на небольшой поднос с одной полной чашкой и маленьким заварочным чайником, ей было слегка неудобно принимать угощения от лидера. — … Вы уверены, что всё будет хорошо? — поблагодарив, Петра приняла чашку с почти остывшим чаем, сжала её в ладонях, а затем и вовсе уставилась в неё, наблюдая, как дрожит на коричневой поверхности её собственное лицо, когда поняла, что задала откровенно глупый и нелепый вопрос. — Извините, я просто хотела узнать… — Да, полностью уверен, — невозмутимо ответил Аккерман. Он прекрасно знал о проблемах своей подопечной, но только вот понятия не имел, что с этим делать. — Хотя и не могу исключать вероятность неудачи. Будем реалистами — никто не может знать, что ждёт нас в грядущем. Поэтому мы можем только надеяться на фортуну и на самих себя, ничего другого в нашем распоряжении нет. Девушка помолчала. Ничего другого она и не хотела слышать. — Я совсем не понимаю себя, — несмело начала она, решив, что лидер всё же должен знать всё о своих подчинённых. — Часто бываю спокойной, без колебаний убиваю титанов, исполняю все ваши поручения, но иногда… Такое состояние накатывает. Панический страх, будто я обезоружена и окружена врагами, и я ничего не могу с этим поделать. Это происходит само по себе, даже когда в ближайшее время не намечается вылазок. — Все мы так или иначе остаёмся калеками в этой войне, и далеко не всегда физически, — Леви внимательно всмотрелся в её лицо, отчего та почти тут же отвела взгляд. — Каждый из нас терял дорогих себе людей, каждый из нас на каждой чёртовой вылазке рискует всем, что у него есть, даже собственной жизнью. Людей осталось не так много, да и то мы живём за стенами, будто скот в загоне, ожидающий, когда придёт фермер и пустит кого-нибудь на жаркое. Но мы предложили ему свои сердца, мы отдали их, подарили, пожертвовали. Таков наш удел — рисковать собой во имя всего оставшегося человечества. По-другому в нашем яростном мире нельзя. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать? — рыжая головка помедлила, отрицательно покрутилась из стороны в сторону, разметав по воздуху яркие медные пряди. — Я не хочу обнадёжить тебя тем, что во всех наших бедах виновен мир, в котором нам не посчастливилось родиться, но конкретно в твоей проблеме виноват именно он. Ты ни в чём не виновата, Петра. Ты отличный солдат, иначе бы не оказалась в моём отряде. Ты не виновата, что тебе пришлось всё это пережить. Никто из нас не виноват. Рал подняла на него глаза и долго смотрела, ожидая, что он скажет что-нибудь ещё. Капитан выдержал этот взгляд, полный надежды и ожидания. Выдержал эту воцарившуюся тишину-безмолвие. Ему не привыкать — жёстко закалённый уже, всегда и всё выдерживал. Заметив в оливковых глазах непролитые слезинки, которые не заметила бы и сама Петра, даже не дрогнул. А вот внутри что-то дрогнуло. Какая-то струна капитанской души отозвалась сочувствием, состраданием. Что-то в этой невысокой худенькой девушке всегда трогало Леви за живое, что в их первую встречу, что во вторую, что во все последующие. Что-то вызывало желание защитить, оградить её от всех ужасов их мира. Он помнил, как при их знакомстве, он пожалел, что такая добрая и простоватая девчушка решила пойти в армию, буквально продав свою жизнь в руки чужих людей. Но так же он помнил зеленый огонь в её глазах, её неуместную улыбку, её привязанность к новому отряду. Вспоминая ту самую улыбку, в голову всегда непроизвольно закрадывалась мысль, что Петра очень сильная, раз может так искренно и радостно улыбаться в мире, где кругом лишь скорбь и смерть. Просто хрупкая девушка с силой духа как у взрослого бравого бойца. Много воды утекло с тех пор — улыбка померкла, руки окропились кровью, глаза ослепли и потускнели после созерцания стольких смертей. Капитан нервно вздохнул, когда в разум резко ворвалось осознание. Ему не совсем приятно видеть её такой. Нет. Ему тяжело, больно видеть её такой. — Я принесу тебе капель валерианы, раз ты не можешь взять себя в руки самостоятельно, — Леви нехотя разорвал зрительный контакт и, поднявшись, отставив ледяной чай, направился к двери, но вдруг его руку сжала маленькая холодная ладошка. — Вы, наверное, теперь думаете, что я жалкая, — глядя куда-то в пространство тихо заговорила девушка. — Не могу перестать бояться, хоть и предложила своё сердце людям. Не могу справиться с собой, всё боюсь за ребят, за себя… — она обречённо улыбнулась, прижала кулак к груди, заговорила уже веселее. — Но не беспокойтесь, капитан! Я обязательно выполню свой долг, даже если для этого придётся пожертвовать своей жизнью. Я с радостью отдам её, если потребуется. Аккерман замер, посмотрел на рыжую макушку. — Не нужно ничего отдавать, эгоистичная ты дура, — Рал от неожиданности вздрогнула, когда чужие ладони тяжело приземлились на её плечи. — О своих товарищах подумала? Каково им будет, если член их команды погибнет? Каково будет мне, вашему лидеру? — по её шее побежали мурашки, когда она ощутила сзади тёплое дыхание. — Нет ничего жалкого в том, чтобы беспокоиться за жизни своих товарищей, нет ничего жалкого в том, чтобы бояться. Страх естественен. Раскрыть маленький секрет? Я тоже боюсь определённых вещей. — Вы? — Петра, совсем не ожидавшая от капитана подобного откровения, вскинула голову, но вовремя замерла, почувствовав, как волосы на затылке расплываются в стороны, уперевшись в чужой подбородок. — Вы ведь уничтожили столько титанов, сколько нам всем и не снилось… — В бою неважно, сколько титанов ты убил до этого. Важно лишь то, сумеешь ли ты сделать это ещё раз. Леви слегка поморщился, рыжие волосы щекочут нос. Отчего-то приятно. Быть здесь с ней, разговаривать, касаться медных прядей, пояснять что-то о себе, приоткрывать сокровенное, хоть и немного, понимать её. Петра ведь даже и не осознает, насколько её страхи близки ему. Единственный и самый главный страх капитана — гибель товарищей. Страх, непрестанно гложущий душу вот уже много лет. Страх приблизить кого-то к себе, страх любить. Ведь любимые люди всегда уходят, оставляя за собой прочное полотно скорби и боли разорванных уз, это он уяснил уже давно, когда ему непосчастливилось привязаться к людям. Сделать кого-то важными для себя, а потом найти остатки их мёртвых тел. С тех пор душа окаменела, закалилась, заперлась в одиночество, в непроглядный мрак. Леви всегда боялся снова полюбить, поэтому его раздражало то, что ему дорог его же отряд, в особенности одна девчонка, что умеет улыбаться посреди разрухи и войны. Это раздражало, это внушало животный страх. Это нарушение его принципов, установок, вето. Лучше быть одним, пока не начнёшь волком выть на луну. Лучше запереть своё сердце на три замка, так будет меньше боли. Людям, обычно, тяжело быть одинокими. Но он сможет. Он справится. — Капитан? — оливковые глаза выразили удивление, когда мужчина обошел её стул и опустился на корточки прямо перед ней. Грустные зелёные глаза, выражающие вопрос. Аккерман ответил глубоко задумчивым взглядом. А что, если больше не нужно быть одиноким? Что, если его муки окончены? Что, если у Вселенной закончились для него испытания? Что, если боги (существуют ли они?) позволят ему наконец быть счастливым? Что, если ему можно впустить в свою жизнь хоть одного человека? Например, одну рыжую девчонку, что прямо сейчас сидит в его комнате. Бред. Но почему от этой мысли так тепло на душе? Так приятно и легко? Нет, нельзя. Будет больно, обязательно. Но почему так хочется? Особенно сейчас, когда она так близко, совсем рядом. Можно ли в его жестоком мире отбросить страх, напрочь укоренившийся в душе? Позволено ли ему быть счастливым, хоть немного, хоть с одним человеком на всём белом свете? — Капитан… — Петра, ты хочешь быть со мной этой ночью? Его голос прозвучал как всегда холодно и твёрдо. Растерявшейся Рал даже показалось, что это был вовсе не вопрос… просьба. Девушка, не зная, что на это ответить, уставилась в столь привычное непроницаемое лицо. Всё те же угольные волосы, обрамляющие лоб. Всё те же губы, плотно сжатые в одну линию. Все те же серые гипнотизирующие, пронизывающие до костей глаза, а за ними великая грусть и печаль всего их жесткого мира. Мира, который он самолично взвалил на свои плечи. Входя в эту комнату, Петра знала, что нуждается в нём. Но и не догадывалась, что он сам нуждается в ком-то. Всегда такой отстранённый, самодостаточный, сильный… Капитан слегка поднял лицо. Он понимает, что она согласна. Он прекрасно знает, что она влюблена в него. Не мог этого не заметить. Неудивительно, она ведь так молода — молодым девушкам свойственно влюбляться в кого попало. Сразу заметил, поэтому стал наблюдать за ней и за собой, чтобы вдруг не дать ей ложных надежд. И при этом привязался сам. И теперь обнадёживает её, даёт надежду. Ложна ли она? — Капитан… Она слегка наклонилась вперёд. Один шаг — и пути назад не будет. Потонет в омуте, погибнет. Коснулась пальцами его щеки, зажмурила глаза. Аккерман принял это за согласие, опустил руки на её колени, легонько коснулся губами девичьих губ, будто давая ей последний шанс одуматься и сбежать. Она не одумалась и не сбежала, даже не отстранилась, зато отстранился он. — Ты не ответила на мой вопрос. — Я обязательно должна произнести это вслух?.. — смутилась Рал. — Да. Я хочу этого. Леви снова приблизился, едва не коснувшись её губ, она попыталась обыграть его, проявить инициативу, но невозможно обойти человека в его же игре. Мужчина сместил губы в сторону ни то поддразнивая её, ни то не позволяя себе большего. Обречённая девушка совсем тихо выдохнула одно единственное: — Да, капитан. Этого было вполне достаточно им обоим. Едва дав ей договорить, Аккерман жадно впился в её губы, грубо, страстно, долго, будто припадая к живительному источнику — последнему, что может его спасти. Петра зажмурилась ещё сильней, не ожидав такого напора со стороны лидера, но, почувствовав, как чужой горячий язык настойчиво пробивается сквозь плотно сжатые зубы, покорно ответила на поцелуй, отдавая себя, позволяя себе быть подхваченной вихрем жара и страсти. Ладони, покоящиеся на её коленях крепко, до лёгкой боли стиснули кожу под форменными брюками, но вскоре этого им стало мало, и тогда мужские руки скользнули вверх, под короткий пиджак с нашивкой разведкорпуса, потянули её вниз, однако вовсе не для того, чтобы притянуть ближе к себе. Капитан разорвал поцелуй лишь на долю секунды, чтобы позже с новой страстью возобновить его, осторожно поднялся к ней, накрепко уперевшись в табурет. Она тихо ойкнула, когда колено лидера скользнуло между её ног, вжалось в пах, отчего вверх по животу прошла череда восхитительных волн, будоражащих всё естество изнутри. — Обхвати меня за шею, — шепотом скомандовал капитан, и завороженной девушке ничего не осталось, кроме как подчиниться приказу и оказаться в чьих-то сильных руках, быть оторванной от земли, будто бы лететь. Рал, прежде чем уткнуться в его плечо, взглянула снизу вверх на его лицо, сосредоточенное, как всегда безэмоциональное, но её это совсем не задело. Его губы безмолвно сейчас говорили куда громче, чем самый громкий крик или самая яркая эмоция. Почувствовав под собою жесткую поверхность идеально застланной постели, она напряглась, чувствуя, что они приблизились к той самой точке невозврата. Леви опустил её на кровать, сам устроился рядышком, продолжая покрывать поцелуями её губы, подбородок, лёгкие пушистые ресницы на прикрытых глазах. Это показалось Петре очень милым, как и всё происходящее. Всегда такой холодный, жёсткий, равнодушный человек, оказывается, тоже может проявлять нежность по отношению к другому. Мужские губы легко скользнули по её горячей шее, позволив ей наконец вздохнуть и прояснить затуманенный чувствами разум. Она в постели своего фактического начальника, в которого вот уже сколько времени по уши напрасно и бесперспективно влюблена. Мечта её незрелого, нетронутого сердца сбывается прямо сейчас. Мечта её нежного тела, сладостно томящегося тёмными ночами, неистово ждущего одно единственного человека, сбывается. Мечта её порочных грёз и фантазий, возбуждающих разум и плоть, когда холодная от стыдливого страха ладонь скользит вниз по впалому животу, сейчас сбывается. Рал медленно дрожащими пальцами расстегнула ремешок на груди и несколько верхних пуговиц рубашки, прекрасно понимая, что столь малого участка кожи, как горло, ему будет недостаточно. Аккерману понравился такой жест доброй воли, и он развёл края белой форменной рубашки в стороны, оттянул вниз горлышко плотной нижней майки, открывая дивный вид на небольшие аккуратные груди, по которым он тут же прошелся губами — девушка вся встрепенулась. «Совсем как ребёнок, — с улыбкой подумала Петра, — такой беззащитный сейчас…» — Петра, скажи мне честно, — серьёзно посмотрев на неё и уткнувшись острым подбородком в ложбинку между правыми и левым рёбрами, неожиданно поинтересовался мужчина, нехотя оторвавшийся от своего занятия, — до сего момента у тебя был сексуальный опыт? Девушка помедлила. — Да. Когда была ещё кадетом, я встречалась с одним парнем, но это давняя история… Его уже нет в живых. — Ты ещё любишь его? — серые глаза сверкнули чем-то стальным. — Нет, — с добродушной усмешкой отмахнулась Рал, вспомнив лицо человека, которого когда-то давно называла своим возлюбленным. — Да и никогда не любила. Наш с ним союз больше походил товарищество по несчастью. Мы оба были влюблены в других людей и лишь пытались притупить сердечную боль, ища друг в друге лекарство. — Значит, ты любишь другого человека? В оливково-зелёных глазах блеснула серьёзность, какую в них можно увидеть лишь когда бесстрашный солдат заглядывает в самую глотку водоворота опасности. — Да. Люблю. — твёрдо ответила она, смотря прямо в глаза капитана. — Всем сердцем и душой. Солдатская форма армии выжившего человечества содержит в себе немало ремешков и перетяжек, но Петру поразило то, с какой ловкостью и сноровкой капитан расстёгивал и стягивал их сначала с неё, а потом и с себя. — Я помогу, — девушка подобралась ближе, расстегнула пуговицы, расстегнула молнию на брюках, невзначай задев пальцами натянутую ткань нижнего белья и поймав у уха сдавленный выдох. Она и не заметила, как они оба остались полностью без одежды, но теперь с восхищение разглядывала полностью обнажённое тело капрала, накаченные мышцы пресса, рук, бёдер, полученные в пылу боя шрамы. Петра с грустью провела по одному из них пальцем, грубая рубцеватая кожа пощекотала подушечку. У неё, у молоденькой девушки, которую они ничуть не красят, самой были шрамы, и немало. Преимущественно мелкие на руках и ногах, но были и покрупнее, были и на теле. — Ни один солдат не должен стыдиться своих шрамов, — проговорил Леви, заметив, как она смущённо оглядывает свое же тело, будто увидев его впервые в жизни. — Мы ведь получили их в бою за человечество. Я хочу видеть их, хочу видеть тебя полностью. — мужчина вновь оббежал нагое женское тело взглядом, теперь понимая, почему она не вылезает из закрытой солдатской формы. — Можешь мне открыться. Петра тряхнула своей рыжей головкой в знак согласия. Они вновь слились в поцелуе, но в этот раз он был нежнее, чувственнее, сокровеннее. Девушка смело запустила пальцы в грубо постриженные чёрные волосы, отрывисто и нежно расцеловала непроницаемое лицо, как оказалось, очень даже проницаемого лидера, легко прикусила мочку уха, всё не переставая гладить горячими пальцами по его груди, плечам, животу, покручивая жесткие вьющиеся волоски на паху. Леви оценил её инициативность, осторожно сжал её ладонь, спустил ниже, с рваным выдохом толкнулся вперёд. Девушка не воспротивилась, ему это пришлось по нраву. Петра никогда не знала счастья, такова жизнь внутри стен. Аккерман теперь хотел дать его ей, хотел защитить от всех жестокостей их бесчеловечного существования. О боги, позволите ли вы ему сделать это? Позволите ли защитить её? Позволите ли им быть вместе? Мужчина осторожно опрокинул её на подушку, подняв упругую стройную ножку, чмокнул щиколотку, колено, провёл губами полосу от него до самого верха бедра. Рыжеволосая девушка, раскрасневшись, тут же запротестовала, но секундой позже выгнулась, заткнув рот ладонью, ёрзая растрёпанной головой по подушке. Язык капитана медленно и неспешно ласкал мягкие складочки, а когда он поднялся чуть выше, задел самую чувствительную точку, Рал не сумела сдержать резкий громкий вскрик, абсолютно не сомневаясь, что, если её товарищи уже вернулись в казарму, то услышали всё. По всему телу прошла жаркая волна дрожи, но она всё же постаралась сладить с собой, чтобы случайно не задеть партнёра трясущимися ногами, покоящимися у него на плечах. Капитан жестокий, медлит. Петра всегда знала, что он педант и аккуратист, но и не думала, что эта черта характера распространилась и на его постельные предпочтения. — Капитан… — обречённо пропищала она, уже сгорая от нетерпения и желания, утирая сами собой появившиеся капельки слёз, которые никогда не прольются, на глазах. Он едва усмехнулся, и Рал по его томному потемневшему взгляду, прихриплому голосу, дрожащим рукам и напряжённым желвакам поняла, что тот сам на пределе. Петра поднялась на локтях, обняла его за плечи, с силой толкнула назад. «Вот она, смелая девчонка», — Аккерман заметил блеск лёгкой злости и некого азарта в её глазах. Осторожно взял её за бёдра, приподнял, опустил, с силой притянув к себе и уперевшись приоткрытыми губами в её плечо. Девушка тут же прогнула спину и издала стон. — Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь посторонний нас услышал? — капитан приложил палец к своему рту. Петра кивнула, обхватила его шею покрепче, качнулась на бёдрах, потом ещё и ещё. Это очень необычно — быть так близко к нему, чувствовать его внутри себя, целовать его губы, чувствовать его пальцы, с силой вжимающиеся в её ягодицы, задавая ритм движения, ловить его тяжёлое дыхание. Девушка очень старалась, она хотела сделать капралу хорошо. В их мире есть мало чего хорошего. Когда она начала тихо вскрикивать, Леви подался вперёд, осторожно опуская её на поверхность постели. Теперь она оказалось подмятой под него, полностью в его власти. Такая податливая, ласковая. Только его. Капитан двигался восхитительно медленно, неторопливо, ритмично, будто боясь навредить ей. Рал, в очередной раз услышав у уха стон, мягко вжалась в его плечо. Никогда в жизни она не чувствовала себя так хорошо и спокойно, такой защищённой в объятиях любимого человека. Она никогда не видела такой стороны лидера, но всё же была рада, что он показал ей её. Единство тел, жар касаний сводили с ума, будоражили нервы. Две израненные души жались друг к другу, дополняясь, будто ища что-то. Они искали лекарство от страха. Но нашли панацею. Петра отдала себя полностью в руки капитана Аккермана и ничуть не жалела об этом. Леви отдал себя полностью в руки Рал и ничуть не жалел об этом. *** Дверь за ней тихо захлопнулась, оставив её в полном мраке. Сердце бешено колотилось, ноги всё ещё тряслись, тело плавилось от сладкой неги недавнего. Девушка привалилась к стенке, вглядываясь дальше по коридору в сторону казарм, но уже не видела там света. Неудивительно, все наверняка уже спят. Петра даже пожалела, что покинула возлюбленного, чтобы «отметиться» перед товарищами, которые, наверняка, уже заметили её отсутствие. Но с другой стороны, ей не желалось более задерживать капитана, у которого, по его словам, ещё есть незаконченные дела, хотя она даже не представляла, как сильно Леви не хотел её отпускать. Так не хотелось снова оставлять его одного. Но у солдат есть свой долг, который они обязаны покорно исполнять. Рал медленно коснулась своих губ, всё ещё горящих после поцелуев. Впервые на душе было так спокойно и хорошо. Впервые хотелось верить в светлое будущее. Впервые так сильно хотелось любить и быть любимой. Впервые Петре так сильно хотелось жить. «Капитан, я обязательно вернусь к вам… Я обязательно переживу эту вылазку».