-

По лугу, по морю, по небу, по снегу... Копытами смяв леденяще-янтарный рассвет, Приеду. Я этой же ночью приеду, Хотя до тебя далеко и меня больше нет... Андрей Белянин Шелест воды, звон жаворонка где-то в невообразимой, пронизанной хрусталем вышине. И янтарный терпкий рассвет, робко гладящий плечи человека без памяти. Он не помнил ничего — ни кто он, ни откуда, ни как оказался здесь. Лишь изодранный, ещё влажный от крови редингот лежал у ног, словно мертвый крылан, раскинувший кожистые перепонки. А поверх валялся желтый увядший цветок со сломанным стеблем. — Иногда забвение — спасение от боли, — раздался женский голос за спиной. — Это всё, что я могла сделать для тебя, сынок. Он повернулся, глядя в лисьи глаза на изможденном немолодом лице. Женщина стояла, бессильно уронив руки. — Цветы отцветают и умирают, — голос её был таким же сухим и тусклым, как и она сама. — Он был нужен мне как воздух, как рассвет, как сама жизнь. Она подошла, двигаясь рывками, словно марионетка в руках неумелого кукловода. Опустилась на белые камни рядом с человеком без памяти. Он молча смотрел, как она смывает с разбитых босых ног грязь и кровь. Вода в ручье ненадолго окрасилась алым. — Я шла за ним... и за тобой, сынок... — Кто я? — тихо спросил он. — Кто ты? — Ты мой сын, — сказала она с нежностью и теплотой, — иди сюда, приляг. Ты устал. Он послушно опустился на землю, положил голову женщине на колени. Она погладила его по макушке, и сердце вдруг болезненно сжалось от воспоминания — другая рука, мужская, сильная, ложится на щеку и скользит в волосы. Вздрогнув, он открыл глаза. — Не бойся, Бенедетто, — женщина ласково взъерошила его шевелюру. — Когда-то давно я слышала, что все мы рождаемся снова. Быть может, и в другой жизни мы встретимся. Она отцепила от пояса небольшую фляжку, зубами выдернула пробку и сделала глоток. Затем протянула фляжку человеку без памяти. Он бездумно сжал пальцами оплетенную тыкву и прильнул к горлышку. Было горько, но горечь превращалась в нестерпимую сладость на языке. — Если это правда, то мы оба увидим его снова, — сказала женщина, и в голосе её звучали боль и надежда. — А теперь спи, сынок. И я посплю. Последнее, что он помнил, были алые всполохи. И лицо мужчины... суровое, с жёстким ртом и насмешливым прищуром светлых глаз. Он сомкнул веки и провалился в темноту. *** Марджелату дотащился до ручья, обливаясь кровью. От боли его бил озноб. Глупо, так глупо попасться в ловушку! И Зайчик! Он не уберёг Зайчика! Тяжело рухнув на колени, Марджелату припал к чистой воде. Дышать было все тяжелее, в груди будто камни ворочались. Напившись, он вытянулся на траве, подсунув под голову плоский камень. Укрыться было нечем. Редингот он оставил Зайчику и Агате, надеясь, что жандармы пустятся в погоню за ним и оставят в покое бедную сумасшедшую и раненого парня. Он и не думал, что чёртовы ублюдки подожгут амбар. Невыносимо хотелось спать. Марджелату закрыл глаза. Нужно было передохнуть немного и идти дальше, добраться до Николя. В памяти всплыло лицо Зайчика, мокрое, облепленное седыми волосами. Совсем как в их первую встречу... А затем всё исчезло. *** — Твою мать! Соби Чех отшвырнул помощника от лошади, которую тот загонял в стойло ударами уздечки. Гнедая испуганно всхрапнула, но почуяв Соби, только заржала от боли. — Тише, девочка, — он ласково потрепал кобылу по атласной шее, успокаивая, и резко бросил нерадивому помощнику: — Убирайся! И чтобы я тебя больше не видел. Помощник мгновенно испарился. Соби обычно не злился, не орал, но за своих лошадей мог и в зубы дать, это знали все. А рука у него была тяжелая. Поставив кобылу в денник, он засыпал корм, снова погладил её и вышел из конюшни. Мимо пробежал один из каскадеров, таща на плечах скамью для сцены драки — дерево было распилено, а затем склеено, чтобы от удара в нужную минуту разлететься на куски. Соби махнул ему и направился за угол, где был колодец — освежиться. Около сруба стоял рослый незнакомец, и при виде него сердце вдруг почему-то заколотилось, как после долгого забега. Впрочем, не такой уж и незнакомец... Ах, да, это же Флорин Пьерсик! Соби хмыкнул, глядя, как тот флиртует с молоденькой статисткой. О подвигах Флорина на любовном поприще в съемочной группе ходили легенды. — Эй, привет, — Пьерсик проводил девушку взглядом и обернулся к Соби, который все ещё стоял, глядя на него. — Слушай, я видел твой трюк с переворотом и падением с лошади. Чуть язык себе не отхватил. Это было невероятно. Он улыбнулся и подошел, протягивая руку. — Я Флор. — Соби, — сказал Чех, со странным волнением сжимая сильные породистые пальцы. — Рад познакомиться.