Часть 1

      — Можешь остаться на чай, — безразлично замечает он. Я нелепо, почти карикатурно замираю посреди комнаты, и Стервятник, уже совсем издеваясь, добавляет — ну, разумеется, если тебя нигде не ждут. Конечно не ждут. И он это прекрасно понимает.       — Очень уж спешу, извините-подвиньтесь, — с напускной веселостью оборачиваюсь на застывшую угловатую фигуру у вершины стремянки. Очень хочется контролировать ситуацию, и я стараюсь держать себя так, будто мы равны. Упорно убеждаю себя в том, что мне совершенно комфортно в мрачной Третьей. От запаха трав не болит голова, а от поминутно щелкающей батареи не начинается дергаться глаз. Даже почти получается, но стоит только Стервятнику резко повести плечом, разминая больную спину, как я непроизвольно вздрагиваю, словно уворачиваясь от удара. Это движение наверняка не укрылось от глаз старой птицы, и мимолетная паника сменяется раздражением. Ненавижу это. Ненавижу свою реакцию на него. Снова чувствую себя зашуганным фазаном, и досада берёт от осознания собственной слабости. Руки в карманах сами собой сжимаются в кулаки. Ушли месяцы, чтобы вжиться мясом и костями в маску полного бесстрашия и безразличия, заставить сам Дом поверить в нее. Месяцы упрямого терпения и незаживающих, искусанных в кровь рук. Неделя мертвецкого спокойствия в изоляторе — лишь бы все забыли о кровавом месиве и разбитой раковине, лишь бы не дали третью красную полоску. Упрямая ложь изо дня в день - «он первый напал на меня, он приставал, а я защищалась». Полное бесстрастие при виде швов на лице Джина. Ни грамма сожаления. Всё это давалось тяжело, но, как оказалось, окупилось — и хоть в Первую (по понятным причинам) меня не вернули, в Наружность все-таки тоже не выбросили. Пауки даже настояли на отдельной каморке — сказали, что жертве домогательств в общей комнате будет некомфортно. Хотя, конечно, такого рода исключительная доброта наталкивала на мысли о том, что в дирекции меня просто сочли невменяемой и опасались нового инцидента. В дальнейшем репутация полу-сумасшедшей оказалась на удивление приятна — отпугивала даже самых злопамятных фазанов и вызывала молчаливое уважение у других стай — а стоило мне прибиться к Кролику за стойкой Кофейника, как я и вовсе утвердилась в своем полу-привилегированном положении. Нужно было только протянуть руку и уцепиться за этот картонный образ, даровавший желанное спокойствие — долгожданный мир после длительной нервотрепки и бесконечных разбирательств. Главное только не оступиться. Не испугаться, не сболтнуть лишнего. Играть свою роль и не раскрыть страшной правды, заключавшейся в том, что никаких припадков у меня отродясь не было, а своему положению я обязана какой-нибудь Крысе, неудачно припрятавшей кислоту. Правды о том, что обнаружив в душевой связку чужих цветных марок и заслышав шаги Гомера, я пришла в такой ужас, что не придумала ничего лучше, как спрятать их все за щекой. Фантастический идиотизм. Что успела поздороваться с воспитателем и спрятаться в туалете, что выплюнула размокшие ошметки за окно, открыла кран, стала бешено глотать воду, а потом разодрала себе горло в попытках вызвать рвоту. Не стоит и говорить, что репутация загадочной одиночки явно не выдерживала конкуренции с перепуганным и заблеванным фазаном, в бреду накинувшимся на собственного вожака — такого же перепуганного фазана, разве что чуть более трезвого. В целом совершенно ясно, что словами не описать, как несказанно мне повезло, и как важен был для меня этот образ. К сожалению, он слетал как шелуха, стоило только заслышать стук этой ублюдочной трости.       — И к кому спешишь?— не моргнув и глазом, нагло поинтересовался Стервятник, а я не нашлась, что ответить. Страх продолжал мешаться со злостью, но показывать эмоций все так же было нельзя, — Насколько мне известно, — он совсем по-птичьи склонил голову и затянулся тощей самокруткой, — насколько мне лично известно, со дня избиения младенцев ты не играешь существенной роли в общественной жизни коллектива. В любой жизни в целом. Бросаешься из крайности в крайность, не находишь? Он улыбнулся, обнажив красные дёсны, и злость стала перерастать в трудноуправляемую ярость. Такое пренебрежительное отношение к моему — пусть и сомнительному - «подвигу» задело, а от натужного стремления сохранить спокойствие мелко трясло. Обычно такие сильные приступы гнева пугали, потому что напоминали о Том Дне, но прямо сейчас я была почти рада ярости — она захлестывала и вытесняла страх. Большего-то мне и не требовалось. Каким бы смехотворным предлогом я утром не покрывалась перед папой-птицей и самой собой, главной целью посещения Третьей было именно пересилить саму себя - убить этот животный страх перед костлявой фигурой с вершины стремянки. Страх самозванца перед истинным полусумасшедшим. Перед острыми зубами и презрительным видом, который так и говорил - «Я прекрасно знаю, что ты лжешь и притворяешься. И знаю, почему ты лжешь и притворяешься». Мой план был предельно прост — раз уж я никак не могла убедить себя в том, что не боюсь, то необходимо было убедить в этом саму ужасную Птицу. А для этого нужно было сходить в ее логово - «Все равно мы будем не вдвоем - там будут все ее птенцы, ну не заклюет же она меня у них на глазах». Идти было нужно под каким-нибудь невинным предлогом — вроде миссии от Кролика. Довольно убедительно, учитывая, что травы в Кофейнике нужны были всегда, и кому-то в любом случае пришлось бы сходить за ними. Только вот в Третьей все конечно же пошло наперекосяк — оказалось, все жильцы упорхнули во двор, оставив вожака дремать на насесте. Оценив ситуацию, я попыталась ретироваться, но Стервятник успел проснуться - недовольно разлепил веки на скрипнувшую дверь. Мрачно выслушал мое прошение, закурил и указал на облупившуюся черную этажерку. Шуршащий, пузатый бумажный пакетик был уже запечатан и готов к доставке- вообще, кажется, лежал он на полках уже довольно долго, успел зарасти пылью и запутаться в переплетении веток и стеблей, так что какое-то время мне пришлось повозиться, переставляя и отодвигая бесконечные цветочные горшки. Все это время я старалась не терять энтузиазма и несла что попало. Что-то пошло, отвратительно будничное, кажется про погоду. Стервятник курил и соглашался со всем — да, осень препаршивая. Да, скоро и впрямь зима, и не говори. Да, календарей в доме не найти, прямо дефицит какой-то. Разговор шел на удивление гладко, и понять, что он издевался, мне удалось только освободив пакет и обернувшись на стремянку. Стервятник встретил меня взглядом полным не то насмешки, не то вежливого отвращения. Наверное нужно было продолжить говорить, но я просто окончательно запаниковала и попыталась мгновенно дать заднюю, скрыться с эти чертовым пакетом как можно скорее. Только вот Птице явно хотелось моего окончательного и безоговорочного поражения. От скуки он решил-таки устроить мне проверку, следовательно приговорить к немедленному разоблачению — не прилюдному, но всё равно довольно унизительному. «Какой к черту чай? Он знает. Точно знает. Знает, что Джин не виноват, а я притворяюсь. И хочет увидеть, как я подожму хвост и позорно побегу от него,» - осознание своего положения злило до скрежета зубов. Вместо ожидавшегося полного контроля над ситуацией и желанного равнодушия пришлось сунуть руки в карманы — трясущиеся пальцы выдавали меня с головой. Я попыталась было глубоко вдохнуть, но оказалось, что заросшие плющом окна не пропускали не только света, но и воздуха. Горло перехватило, темные стены всё давили, а устрашающая птица на насесте уже смаковала победу.       — Но если тебя всё-таки ожидают какие-нибудь дела, или может быть тебе...как бы это правильно назвать? Некомфортно в моем обществе... — сладко, почти с жалостью начал он, и от этого неестественно-приторного тона меня аж скривило. Волна злости, наконец, окончательно пересилила ужас, и я неожиданно для самой себя резко развернулась на каблуках. Собрала, кажется, всю волю что у меня была, в кулак, и с больным азартом заглянула своему страху в глаза. Буквально.       — Да нет, нет, — широко оскалилась ему, параллельно уже чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Глаза у него были желтоватыми, круглыми и стылыми, как у больного голубя, — Я передумала. Давай выпьем чаю. Вместе.       Кажется, он не ожидал такой прыти - на долю секунды его лицо нехарактерно вытянулось, и мне показалось, что сейчас он просто расхохочется, да и выгонит меня взашей — где это видано, чтобы сам старик Стервятник со всякой плесенью чаи распивал. Но ничего такого не произошло. Он вновь принял свой обыкновенно-равнодушный вид и даже не поднялся с насеста, только затушил о широкое кольцо остатки самокрутки. Потом небрежно махнул когтистой кистью куда-то в сторону темных завалов грязной посуды.       — Нальешь себе тогда сама. А мне недавно заварили, будь добра подать, — он больше не издевался, зато сказал это таким тоном, что в комнате, кажется, стало на полградуса холоднее. Отмахнулся настолько пренебрежительно, будто и не сам всё предложил. В любой другой ситуации, услышав такие интонации я бы без каких-либо угрызений совести развернулась и ушла - но сейчас просто не было другого выхода. Нельзя, нельзя чтобы он подумал, будто я струсила, поздно отступать. На ватных ногах кое-как подплыла к столу, нашарила единственную полную чашку — не очень чистую и с отбитой ручкой. Приподняла над столом и вопросительно посмотрела на вожака. Он кивнул.       — Да, это моя. Я вежливо кивнула ему в ответ. В голове вдруг созрела идея — совершенно ужасная и скорее всего предполагавшая фатальный исход. Зато, несомненно, очень храбрая. Ни на секунду не задумываясь о последствиях, окончательно обезумевшая от адреналина, и не разрывая зрительного контакта со Стервятником, я вдруг небрежно поднесла чашку к губам и сделала огромный глоток. Мгновенно пожалела. На вкус жидкость была совершенно тошнотворна — ледяная, горькая до онемения, лишь отдаленно напоминающая чай. Хотелось сохранить невозмутимость, но скулы непроизвольно свело судорогой, и лицо скривилось. Кое-как бросила:       — Ну и мерзость, — голос был почти совсем ровный, никаких рвотных позывов. Я почти гордилась собой. Гордилась бы еще больше, если бы не чувствовала, как слабеют ноги в ожидании реакции Стервятника. В столовой он всегда ел из собственной посуды, а Табаки как-то даже вроде бы говорил, что старая птица настолько брезглива, что регулярно травит собственную еду и питье — лишь бы покарать нарушителей своей неприкосновенности. Меня передернуло. Пришлось собрать все силы в кулак, чтобы нарочито спокойно подойти вплотную к стремянке и протянуть чашку. В процессе я старалась не думать о том, что с такого расстояния Стервятник легко сможет либо проткнуть меня тростью, либо до смерти заплевать кислотой.       — Страшная мерзость. На, бери. Он не взял. Замер, вглядываясь в меня. Потом что-то для себя решил и повернулся на насесте. Привстал и, аккуратно ступая по ступеням — явно берег хрустальную ногу — сошел на землю. Моя голова тут же инстинктивно вжалась в плечи — я впервые стояла так близко к нему, и впервые стало очевидно, насколько же он выше меня. Открытие пугало, но и вполовину не так, как потянувшаяся за чашкой рука — длинная, белая и костистая. Вблизи она казалась чуть более человечной, но не менее жуткой. Я послушно отдала чашку— как будто у меня были какие-то альтернативы. Стервятник тут же стал молча осматривать её — видно отыскивал место, к которому я приложилась. «Боится непрямого поцелуя,» — совершенно по-детски мелькнуло в голове. И вдогонку, уже более разумно — «тоже мне, царь падали, привередливый какой.» Царь все же отыскал то самое место — по почти незаметному отпечатку карандаша для губ и слюны. Она чуть поблескивала в тусклом свете ламп, и я еле сдерживала злорадное предвкушение. Стервятник тем временем поднес чашку к поближе к лицу, внимательно осмотрел отпечаток и заглянул мне в насмешливые глаза — я постаралась с вызовом приосаниться, но скорее всего не очень удачно. Он только хмыкнул и понюхал «чай». В тот момент, когда я уже всерьез начала сомневаться в съедобности содержимого чашки и опасаться за свое здоровье, Стервятник вдруг сделал то, чего я ожидала меньше всего на свете - совершенно спокойно отхлебнул, коснувшись ободка губами точь-в-точь там же, где и я. Меня снова мелко затрясло.       — Да, мерзость, — легко согласился он, и с интересом заглянул внутрь, словно там было скрыто что-то до невозможного занимательное. Не отрывая глаз от плескающейся жидкости, добавил с неожиданной серьезностью, — Тебе кто-то сказал так сделать или ты просто дура? И быстро посмотрел на меня, словно хотел поймать какой-то ответ, какое-то выражение лица, которое непременно должно было проявиться. Просто мазнул взглядом по моему лицу, но ничего не поймал, снова уткнувшись в чашку. Что-то явно происходило, а я не имела ни малейшего понятия, что именно. Не то от непонятного вопроса Стервятника, не то от тяжелого аромата трав, стоявшего в комнате, путались мысли. Только всю злость как рукой сняло. Страха тоже не было, только какое-то странное, удушающее ощущение бесконечного падения.       — Это был Табаки? Он сказал? Не отрывая взгляда от уставившегося в заводи чая Стервятника, одной рукой все также прижимая к себе пакет для Кролика, я, уже совершенно не отдавая себе отчета о ситуации, слепо потянулась к стиснутой в когтях чашке. Странно, но не страшно. Вблизи Старая Птица был совсем другой — будто бы тоже самозванец. Подводка на правом глазу чуть смазалась, у уголках губ залегла ранняя морщинка, а на щеке проступала розоватая вмятина — там, где Стервятник прислонялся лицом к граненой трости. И пальцы у него хоть и были гладкими и холодными, но все равно теплее этой чертовой чашки. Он на удивление покорно позволил мне отобрать ее. Быстро поднеся чашку ко рту и собравшись с духом, я стала жадно пить — как могла старалась игнорировать вкус и температуру. Стервятник ничего не говорил, но и на стремянку обратно не лез. Просто стоял чуть ли не вплотную, сверля меня тяжелым взглядом — он был почти до смешного сосредоточен, точно до боли ждал какой-то кульминации. В целом вид у него был такой, будто прерви нас кто-нибудь сейчас, Стервятник бы не то умер на месте, не то распотрошил незваного гостя. Спустя вечность я, наконец, допила эту богом проклятую отраву, чуть не поперхнувшись напоследок ошметками заварки, выпрямилась и судорожно вдохнула. Кое-как подавила гримасу и трясущимися руками всучила чашку владельцу.       — Сам дура, — выдохнула ему прямо в лицо и вытерла губы рукавом. Он нервно втянул воздух, — не говорил мне никто ничего. Этот момент задумывался как моя совершенная победа. Я допиваю его богом клятую гадость, триумфально покидаю Третью, сохраняю лицо и живу припеваючи.       Тем не менее, стоило чашке опустеть, как я обнаружила, что всё еще не могу просто уйти — но теперь уже по-другому. Что-то сильно поменялось - Стервятник так же продолжал буравить меня взглядом, а его клюв всё так же устрашающе нависал, но я вдруг совсем отчетливо поняла, что стоит мне сейчас только протянуть руку, и я легко смогу прикоснуться к нему. К пахнущей монетками связке ключей, черной ткани рубашки, пряжке ремня, ледяным рукам или теплой шее. Эта мысль неожиданно сильно удивила меня — будто я раньше и представить себе не могла, что страшная старая Птица может быть настолько близко, да еще и с теплой шеей. Момент затянулся, и мне вдруг подумалось, что это все гипноз — с минуты на минуту я окончательно лишусь воли и скорее всего буду сожрана.             «Потом отрыгнет все птенцам. Закопает кости под алоэ, сделает бусы из зубов, пустит глаза на мазь от прыщей для Логов.» - сама мысль устрашала, хотя и на удивление слабо.       Настолько слабо, что вдруг заметив в прядях блеклых волос Стервятника пожухший лист, я тут же встрепенулась и подалась вперед — с очевидной целью убрать инородный предмет. К сожалению, все оказалось совсем не так очевидно для Стервятника — он чуть ли не подпрыгнул от неожиданности - да так, что споткнулся о хрустальную ногу, мгновенно взвыл от боли и не то быстро сел, не то повалился на паркет. Чашка выпала из его рук, гулко звякнула, но уцелела и покатилась. Я было рванулась поймать Стервятника и остановить его падение, но безуспешно — просто вцепилась в него и рухнула рядом, отбив себе все колени. Пакет с травами тоже внезапно обнаружился рядом, хотя звук его падения и заглушил грохот трости.       — Прости, прости, прости, я не хотела, — громкий шум и падение спугнули то хрупкое нечто, резко вырвав нас обоих из транса. Я страшно растерялась, не совсем понимая что мне теперь делать. Но мне правда было ужасно жаль, так что я практически сразу же затараторила какие-то сбивчивые, совершенно фазаньи извинения. Потом почему-то схватила откатившуюся трость и попыталась впихнуть её в руки Стервятнику. Он стал отпихивать её, и завязалась небольшая борьба, так как я, уже сама не своя, продолжила пытаться всучить трость хозяину. В какой-то момент Стервятник опомнился, изумленно посмотрел на меня, а потом вдруг взял и как заорал:       — Да убирайся ты уже отсюда к чертовой матери! Вид перекошенного, брызжущего слюной и уже не такого колдовского Стервятника подействовал на меня как пощечина. Затихшая злость поднялась в груди, я тут же вскочила на ноги, кажется, даже замахнулась тростью, и взбешенно завопила в ответ:       — Да и пожалуйста, хоть сдохни тут один! Не успел крик вырваться из легких, как я уже пожалела, что открыла рот. Потому что Стервятник вскинулся и смерил меня взглядом такой невообразимой ярости, что у меня внутри все похолодело. Показалось, что еще секунда, и меня заклюют насмерть. Второй причиной, по которой я пожалела о своем крике, был факт того, что Стервятник резко замолчал и заплакал. Не то от сильной злости, не то от боли. Даже не заплакал, а просто сдавленно, влажно булькнул, всхлипнул и быстро склонился к ноге - затих, пряча искаженное лицо. Это было слишком. Совершенно, абсолютно слишком. В голове стало пусто и тихо. И только что-то внутри подленько так, украдкой заныло, подсказывая, что всё это означало. А означало это мою победу в игре. Сейчас хорошо бы сказать что-нибудь едкое, развернуться, бесстрастно пройти к двери, забежать к себе в комнату, и больше никогда, никогда не вспоминать - ни о выпитой отраве, ни о темном Гнезде, ни о жалкой сгорбленной фигуре на полу. Ведь это было так заманчиво, так выгодно - ужасающая Старая птица показала себя слабой и плачущей - и из такого уязвимого положения не стала бы создавать проблем. И тот человек, которым я так старалась казаться, точно бы сбежал сейчас. Идеально-чистая маска, не пачкающаяся в чужой боли и унижении. Идеально-чистая маска, за которой было так хорошо и так спокойно. Совершенно убежденная в правильности своего решения, я, наконец, решительно отложила чужую трость. Отложила и не сдвинулась с места. Покосилась на дверь — такую манящую еще несколько минут назад. С изрядной долей изумления обнаружила, что совершенно не собираюсь делать ни шага в ее направлении. Сварливую, плюющуюся кислотой, угрожающую разоблачением Птицу почему-то совершенно нельзя было оставить. Даже наоборот. Где-то в глубинах души вдруг обнаружилось мучительное желание обнять её так сильно, чтобы вся боль, как по волшебству, вдруг забыла, кому принадлежит. Забыла и вся целиком ушла ко мне. Я сглотнула ком в горле и излишне-старательно отряхнула колени от несуществующей пыли. Потопталась на месте. Затем мягко опустилась на корточки. Попыталась заглянуть Птице в лицо, но его совершенно завесили волосы, так что было не совсем понятно, как Стервятник отнесся к моим действиям - и видел ли меня вообще. Медленно, аккуратно моя ладонь легла на его руки, баюкающие больную ногу.       — Прости, я и правда ... - так и не нашлась, как закончить фразу, чуть помолчала и просто решила продолжить — Можно мне..? Я умею. Сказала скороговоркой и так тихо, что не была уверена, услышит ли он меня даже в гробовой тишине комнаты. Он услышал. Чуть помедлив, кивнул и сдвинул руки. Я мягко провела пальцами по ткани штанов, нащупав под ней трепещущую от судороги мышцу. Выждала момент между спазмами и легко надавила. Стервятник шумно втянул воздух, снова зашипел и попытался отпихнуть мою руку.       — Прости, прости, — старалась говорить с ним максимально мягко, хотя это и было, по меньшей мере, ужасно непривычно. - Прости. Я умею, только позволь мне. Стервятник снова убрал руки, и я еще раз легко, почти любовно погладила его ногу. Под ладонью она ощущалась непропорционально худой и какой-то неправильной. Про себя я даже порадовалась, что это всего лишь привычные судороги, с которыми я более-менее могла помочь. Нужно было только чтобы Стервятник расслабился.       — Тише, тише, - продолжая аккуратно массировать ногу, я не придумала ничего лучше как начать чуть напевать — почти шептать, как колыбельную ребенку. Нужно было успокоиться самой и успокоить его, так что оно вышло как-то само. Что-то почти совсем неразборчивое, что-то постыдно, чрезмерно нежное для такой ситуации. Хотя, если задуматься, то и ситуация сама по себе уже давно вышла за рамки привычного быта. Одна рука на ноге ужасающего вожака. Другая - на его же локте. Придерживает, чтобы в случае нового резкого спазма мне не прилетело когтями. По эстетическим соображениям я старалась не смотреть на лицо Стервятника, но боковым зрением все же видела, как оно разгладилось и приняло устало-страдальческое выражение. Он даже совсем отодвинул руки, чтобы мне было удобнее. Расстояние между периодическими недовольными вздохами становились все больше - пока все звуки не сошли на нет. Вскоре Стервятник даже совсем закрыл глаза и медленно откинулся назад, прислонившись спиной к полуобвалившемуся-полусгнившему камину. Про себя я только с удивлением отметила такое исключительное доверие, но продолжила пение. Расхрабрилась аж до того, что убрав руку с локтя, переложила ее на подрагивающее колено великого и ужасного. Он снова смолчал - даже глаз не открыл. А я все пела и пела.        К моему несказанному облегчению, к середине песни мышцы под пальцами все же обмякли, а к ее концу боль и вовсе уже должна была отступить. Стервятник явно не спешил останавливать меня — скорее всего просто не знал как, хотя может быть и не хотел этого делать. В любом случае положение становилось все страннее и страннее - пора было отпустить чужую ногу и отстраниться. Я позволила рукам разжаться и в тишине соскользнуть на пол, на что Стервятник мгновенно распахнул глаза.       Мне, наконец, удалось полноценно оглядеть его. Надо сказать, выглядел он довольно паршиво — даже по сравнению с собой повседневным. Лицо помятое, с красными глазами и в разводах подводки. «Прямо Габи после бурной ночи.» - подумала я и тут же устыдилась таких сравнений. Стервятника все еще было жаль. В тишине мы встали. Я - быстро и нервно, он - тяжело, всем весом опираясь на трость. Хотелось помочь и с этим, но я не была уверена, позволил ли бы он мне. Встали и остались неловко стоять во взаимном ожидании. На неудобном, казавшемся теперь слишком далеким расстоянии. Стервятник стоял на удивление прямо, я все ждала какой-нибудь благодарности. Он, кажется, просто ждал моего ухода. «Интересно, а Габи тоже ждет благодарности, когда приходит время уходить?» - и эта мысль была мне неприятна, хотелось уйти от нее. И из Птичника. Да, хотелось поскорее уйти из Птичника. Бросив прощальный взгляд на забытую под столом кружку, я, наконец сдвинулась с места и пошла к выходу - дверь из мира Третьей вновь выглядела святым Граалем. Уже успела пройти всю комнату и схватиться за ручку, когда услышала голос. Уже совершенно спокойный, только чуть тихий:       — Заходи еще на чай, - и комната снова ненадолго утонула в тишине.       — Дерьмовые же у тебя чаепития, - я рассмеялась куда-то в потертую половицу. Снова обернулась на Стервятника. Он тоже вроде как улыбался. Криво, но вполне искренне, - Хорошо, зайду. Не дожидаясь, пока снова что-нибудь произойдет, я выскользнула за дверь. После темного Птичника коридор вокруг просто поражал буйством красок.