—

— Мы дождёмся утра и уйдём. Позволь переждать темный час у твоего костра, пастух. Люди устали и не могут больше идти. — Это не мой костёр, Стах Рубин, — старик даже не повернул головы, и на его застывшем лице не было никакого выражения вовсе. — Я и сам пережидаю здесь ночь. Пусть твои спутники войдут в юрту, в ней тепло и не будет ветра. До рассвета мне здесь еще сидеть и сидеть. Эту сказку Стах помнил. Старик у чужого костра не может подкинуть дров и не может войти в юрту. Сидит, ожидая рассвета снова и снова. Несчастный дух, не принятый в посмертии, ночь за ночью замерзающий насмерть, голодный и страшный. Назовёшь такому своё имя, протянешь руку — высосет целиком, с твоим лицом будет у костра сидеть, путников заманивать. Только в сказках он имена гадает, а этот сразу знал. Вот ведь если не везёт — так уж во всем! — До рассвета? Так и я с тобой посижу, — он кивнул на ковёр, закрывавший вход в юрту, и глаза прикрыл. Кто-то шёл рядом — то ли Форелька, то ли Данковский, то ли какие-то военные прибились к местному, надеясь выбраться из ночной Степи. Кто-то вошёл в домик из сказки, опустил за собой полог, чей-то голос приглушенно звучал изнутри, изменённый до неузнаваемости войлоком стен. — Так и ты посидишь, — старик не двигался, и на его лице отблески затухающего костра отражались алым и желтым. Он был стар, той старостью, что стирает точный возраст. Шесть десятков, шесть сотен, или каждая из зим великой Степи? Стах обнаружил, что ему ослепительно безразлично. Он сел и утратил желание вставать, накатила усталость, ноги пронзила боль. Сколько он шёл? Немного, из Города ушёл в полночь, а сейчас на горизонте нет ни отблеска зари. Устал. Просто слишком устал. — Я знаю истории. Теперь я буду сидеть здесь и мерзнуть, пока мир не кончится, а ты уйдёшь моими ногами и будешь говорить моим голосом? Вообще он был не против отдать кому-нибудь свои ноги, руки, голос, чтобы кто-нибудь более выносливый и сильный со всем этим разобрался. Признаться, что не справился — в очередной раз. Сколько их уже было… — Будешь ты здесь сидеть и мерзнуть, пока не встанешь и не подкинешь в костёр вон из той ямы пару лепёшек. А если тебе не по силам такой труд, так может и я встану, милость тебе сделаю. Ишь чего, с какой падалью меня спутал… — Прости, добрый путник, — старик кивал головой без злости, но Стах обругал себя идиотом на всякий случай. Сказки. Все это сказки. Сказки, которые не оставили ему места в родном доме и в родном городе. — Пустое. Так что же, ты правда решил ждать рассвета? Составишь компанию старому человеку, расскажешь байку-другую, трубку раскурим? Покурить было бы чудесно. И сожрать что-нибудь. И отдохнуть. Первый испуг прошёл, и теперь старик казался давним знакомцем, из тех, кого не можешь назвать по имени, но лицо несомненно знакомое. Просто знаешь, что сидели уже вот так, и не раз сидели. Наверняка, это друг Учителя — Стах, к своему стыду, почтенных пастухов в лицо узнавал не всегда, а вот им его запомнить могло быть и легче. — Раскурим, дедушка, — он бросил взгляд на костёр, и угли, все еще яркие, все еще горячие, но уже умирающие, приковали к себе его взгляд. — А рассвет наступит? Где-то там, где-то за чёрной непроглядной ночью Город принимал своих новых правителей. Где-то там шёл по Бойням старый друг, к которому Стах так и не поборол старые же ревность и зависть. Где-то там оставались настоящие чудеса, с которыми рядом живому человеку не место. Темные, древние и жадные, они шли рядом с ними всю ночь, их глаза и голоса были в каждой травинке и каждой звезде. — Конечно. Рассвет, Стах, случится. Что бы мы с тобой об этом не думали. Только с этой стороны ждать придётся немного подольше. Твои спутники уже третий сон смотрят. Шёл бы ты к ним? — Неправильный ты какой-то дух. Имя у меня не торгуешь, едой не угощаешь, еще и про костёр небось, не врешь… — Не вру. Ночь длинная, мальчик мой, а на тебе лица нет от усталости. Иди. Когда проснёшься, будет рассвет. — А трубка? Байки? Костёр? — Да шучу я, — старик рассмеялся коротким, тёплым смехом. — Какие байки, на нас посмотреть со стороны — не каждый поймет, кто из нас живой. Иди в юрту, Стах. Я покараулю. Мне рассвета ждать, не отверчусь. — И все-таки странный ты дух, — он поднялся, покачиваясь. Выпрямился, вдохнул ночной, сырой воздух, бросил последний взгляд на костёр, на гаснущие угли, на неподвижное лицо. — Правда не хотел ничего, что ли? Не бывает духов, которые ничего не хотят. Не бывает духов, что просто так тебя отпустят, но старик молчал и смотрел в костёр, и Стах сделал шаг, а потом еще один, и поднял ковёр. В юрте было тепло, темно, так хотелось прилечь на один из ковров, так хотелось закрыть глаза. — Я хотел. Попрощаться. Прощай, Стах. Он узнал — как во всех старых сказках — на секунду позднее, чем нужно. Он услышал, как — снова — его отпустили, он услышал, как падает полог ковра, закрывается дверь, как прекращается и начинается время. Он хотел извиниться, догнать, говорить, обвинять, требовать — сам не знал, чего больше. Не успев закрыть глаз, он рванулся назад, но за тем же проклятым ковром больше не было ночи. Был туман, был рассвет, были травы и небо, в которых «Учитель!» растворилось, растаяло и утихло, не оставив и эха. — Прощайте, — он услышал, как слова утонули в тумане. Приладил на место ковер. Развернулся. И пошёл спать.