страна чудес

      Блум склеивает осколки чашек собственной кровью и недоумённо хмурится — когда же кусочки закончатся? Она всё режет и режет пальцы об острые края, собирая расписные чайные чашки из тончайшего фарфора, но куда ни глянь вокруг белым-бело.       «проснись, проснись, блум, тебе пора вставать»       Она мотает головой, прогоняя настойчивый взволнованный голос — ей совсем не до того, ей нужно собрать все чашки, все до единой, до последней-распоследней, и Стелла недовольно кружит кругом, и её зелёное платье красиво развевается, а многочисленные крохотные часики на поясе позвякивают. Блум знает, что должна поторопиться, и просит время немного задержаться, ведь она хочет успеть к появлению Валтора — он сказал, что она должна собрать всё, а сейчас она ну никак не успевает в срок. Ей не хочется расстраивать его или разочаровывать, в конце концов, он только-только ей очаровался.       На нос садится синяя бабочка и щекочет усиками, вызывая чих — Блум содрогается всем телом и почти готовая чашка выскальзывает из ладони, снова разбиваясь, но на ещё большее число осколков. Стелла хихикает, а Блум сердито смахивает противное насекомое и начинает заново, сетуя, что из-за глупой бабочки приходится делать одно и то же, тратя время впустую — а время совсем не любит, когда его тратят впустую, время любит, когда его используют для важного и нужного, для красивого и ценного, уникального, и Блум его прекрасно понимает. Ей тоже нравится, когда она уникальна и нужна.       «прими лекарство, девочка, оно освободит тебя»       Блум не хочет никакого лекарства и никакой другой свободы — она уже свободна, зачем ей ещё? Она вольна гулять, где пожелает, рисовать картинки, пить с вечно тревожной Флорой чай только в пять часов вечера, хотя у неё пять часов всегда, болтать с Брендоном о шляпах и с Гелией — о важных и не очень штуках, попутно раскуривая кальян. Её устраивает такая свобода и она искренне не понимает, зачем эти чудовища предлагают другую и почему рассчитывают, что она согласится. Это так глупо, но победить удалось только Феникса, а ведьм, которые в сто раз глупее, сложно победить, они возвращаются вновь и вновь. Она спрашивала о них Валтора, но он, как обычно, отвечает туманно и запутывает гордиев узел происходящего сильнее, вселяя в неё сомнения в том, что тут вообще можно что-то распутать.       Её кисти красные — в точности как розы в королевском саду, одетые в кровь как в перчатки, и она любуется задумчиво, уверенная, что таинственной Королеве бы понравилось, если бы она вся была одета в кровь. Наверное, платье вышло бы красивым и Королева перестала бы так яростно разыскивать её, посылая Валетов, но Блум отчего-то не хочет наряжаться так — к тому же, она уверена, что Валтору не понравится. Ему вообще мало что нравится, или наоборот чересчур много чего, и потому она совсем его не понимает, а он только усмехается, когда слышит об этом —       «как же ты можешь меня понять, если я придуман не тобой? ты и саму себя не понимаешь, не то, что кого-то ещё»       Он бывает ужасно вредным и всегда говорит странные вещи, пытаясь натолкнуть на какие-то мысли и огорчаясь, когда у Блум не получается, а не получается у неё почти каждый раз — даже Гелия понятнее, а уж он-то большой фанат абстрактных понятий и витиеватых фраз.       Блум обычно ни в чём полностью уверена, потому что здесь всё может оказаться не тем, чем кажется, иметь двойное дно двойного дна или вовсе быть несусветной чепухой, но вот в том, что понять Валтора смертельно необходимо — она уверенна полностью, до кончиков волос.       Только вот в чём проблема — понять Валтора невозможно, его никто не понимает и никто не знает (как и Королеву), он появляется когда сам захочет и делает только то, что сам захочет, но при этом воспринимается таким родным и близким, что щемит в груди и хочется быть рядом с ним всегда-всегда. Он всегда внезапный и всегда много болтает, часто о ерунде и иногда о слишком серьёзном, и Блум редко улавливает что где и какая разница.       «ты знаешь все ответы и сама, милая, просто боишься спросить — задай правильный вопрос самой себе и получишь правильный ответ»       Блум вздыхает и откладывает очередную собранную чашку — она уже устала возиться с ними, у неё болят израненные колени и голени и руки очень замёрзли, но если бросить сейчас, то Валтор посмотрит печально и исчезнет в дымке, не сказав ни слова.       Её тошнит от красного, его сверх всякой возможной меры — склеенные чашки совсем-совсем не белые, они кровавые, и она словно сидит в луже, мокрой и едва тёплой, и в груди дрожит какая-то тоненькая струна, натянувшаяся, готовая порваться.       «прими уже правду, чёрт возьми, хватит прятаться в своих иллюзиях»       Грубые ведьмы стремятся вышвырнуть её из Страны Чудес, считая чужой и опасной, но на самом деле они просто сами хотят занять трон, свергнув Королеву — Блум не знает, кто хуже, они все ужасны, и ведьмы, и Королева с её стражниками, и ей приходится бороться со всеми, попутно выполняя причудливые поручения Валтора, которые, кажется, не имеют никакого смысла — или имеют только для него. Впрочем, здесь у всякого предмета множество смыслов и в любой момент можно выдумать ещё парочку, но она чувствует, что именно его смысл важнее прочих, имеющий личное значение для неё, только вот уловить никак не выходит, утекает водой из ковшика ладоней и всё тут.       Блум откладывает чашку и принимается за новую, но Стелла раздражённо выбивает осколки из рук и топчет только что законченную — хруст фарфора отчего-то знакомо пугает.       винтажная кукла хрустит под подошвой тяжёлого ботинка, резко обрушенного на симпатичное личико — блум не сдерживает вскрика, словно вместо куклы там лежат она сама.       мужчина оборачивается на шум и блум заворожена блеском его длинных волос в лунном свете — они взметнулись веером в воздух, переливаясь серебром, и упали на спину плащом.       блум смотрит ему в лицо и не видит его — она лишь чувствует липкий всеобъемлющий страх.       почему-то она точно знает, что мужчина улыбается.       Она обиженно глядит на Стеллу, но Стелле всё равно — она кружит вокруг и от яркости её платья и бледности кожи начинает болеть голова. Разве кожа бывает такой бумажно-белой? Словно она просто картинка, вырезанная из незаконченной раскраски, которую бросили, едва начав, и Блум тянется рукой к ней, чтобы дорисовать красным, но Стелла не даётся, вертясь быстрее, и Блум ощущает настойчивый зуд в кончиках пальцев — Стелла должна быть красной       девушка лежит изломанной игрушкой, раскинув конечности ломкими углами, и салатный цвет её платья зияет слегка-слегка — его затмевает, поглощает уродливый алый, и блум кажется, что он пробирается через сетчатку в мозг, укутывая ядовитым коконом.       Стелла кружится, словно танцуя, и выглядит такой воздушной, почти эфемерной, что Блум хочет схватить её за руку и не отпускать — она похожа не на кролика, а на прекрасную принцессу, и Блум чувствует тревогу, вот-вот должен появиться дракон и утащить её в своё логово, далеко-далеко, унести на бордовых крыльях туда, куда ни один рыцарь не сможет дойти.       Куда Блум не сможет дойти.       Сердце бьётся быстрее, а Стелла начинает звонко смеяться, и чашки резонируют в ответ, и голову будто засунули в давящий вакуум — ей дурно, она хочет вдохнуть полные лёгкие сладостного дыма кальяна Гелии и разогнать все мысли, прогнать их прочь, чтобы жгущий обруч, сомкнувшийся на грудной клетке, разжался.       «бу — попалась, принцесса»       Блум зажимает рот ладонями, чтобы не стошнило, но соль собственной крови забивает ноздри и в сознании взрывается ослепляющее «БЕГИ», но куда бежать, зачем, от кого и к кому? Паника пеленает её удушливым одеялом, сковывая, и ей чудится запах горьких лекарств и больницы, и руками не пошевелить, как когда Айси замораживает её, лишая возможности двигаться.       «успокойся наконец, господи, что с тобой не так? посидишь в рубашке до прихода доктора»       За это Блум ненавидит Айси больше всего, и Айси, прекрасно зная это, хохочет и снова и снова запирает в ледяной клетке.       Проклятая гадкая ведьма, такая же, как и её сёстры — от тошнотной магии Дарси клонит в сон и плавают предметы, а от ветряных ударов Сторми сбивает с ног так, что не подняться. И почему эти трое такие вредные и злобные? Блум ведь им ничего не делала, они первые напали, а она лишь стала защищаться.       крепкие руки держат её в глумливой пародии на объятия и блум так страшно, как не было никогда и не будет — она чувствует ухмылку мужчины кожей, чувствует предательскую дрожь собственного тела и удовольствие мужчины от этого.       совсем как в кошмарах, она не может выдавить из себя ни слова, ни звука, ни писка, и слёзы льются по щекам, и рыдания заполняют грудь, мешая дышать.       «не бойся меня, мне не нужны лишние боль и разрушения»       блум не понимает — как можно не бояться, когда у тебя за спиной чудовище?       Она ощущает аромат хвои, металлической соли и терпкого парфюма и иррациональный непонятный ужас накрывает до макушки — она подрывается на ноги и бежит, бежит подальше от источника запаха, высокие каблуки безжалостно дробят осколки, но ей наплевать, ей страшнострашнострашно, ей хочется звать на помощь и реветь навзрыд. Здесь только она, расколотые чашки и Стелла, смеющаяся позади, но Блум кажется, что рядом монстр, жуткое тёмное создание, преследующее её, жаждущее её страданий. — Что случилось, милая?       Валтор появляется из ниоткуда, как всегда, окутанный едким знакомо-незнакомым дымом, улыбается лукаво и сверкает светло-голубой, практически до прозрачности, радужкой. У неё отлегает от сердца и пульс возвращается в норму — Валтор странный и непостижимый, но он никогда не даст её в обиду, никому, рядом с ним она в безопасности, и их связь нежно согревает, даря ощущение дома.       Блум впечатывается в него, жмётся всем телом, комкая в кулаках ткань кофты, впитывает родной жар и слышит тишину — Стелла больше не смеётся, она всегда молчит в его присутствии, и они словно остались вдвоём во всём мире, только море расколотых чашек под ногами и вечно жёлтое небо с циферблатом в зените.       «чудовище было ужасное, принцесса была прекрасная»       Ей нравится, но колени подгибаются будто бы от страха.       Она заглядывает ему в лицо, но не видит его — оказывается, она плачет, и слёзы заволокли зрение, скрадывая чёткость и размывая цвета, и лишь его извечная широкая ухмылка узнаваема.       он ухмыляется, смотря на неё, слегка наклонив голову к плечу — она всё ещё не видит его, всё ещё рыдает, тихо всхлипывая, и блеск ножа, которым он демонстративно поигрывает, вселяет в неё отчаяние.       его ухмылка кажется оскалом монстра — она неестественно широкая, зловещая и предвкушающая, гротескная и нереальная, таких не бывает у нормальных людей.       он не человек, он чудовище, он садится на корточки перед ней и касается нежно щеки, заправляет чёлку за ухо, а у неё по кишкам больно летают бабочки.       не пошевелиться, не закричать, не убежать, не спрятаться — удержит, заткнёт, догонит, найдёт.       спасите, кто-нибудь, кто угодно, пожалуйста. — Спасите…       Ухмылка угасает, стекает как оплавившийся воск, уродливо и устрашающе, и Блум отстраняется, вытирая влагу с век — Валтор удивлённо смотрит на неё, вскинув брови, и это первый раз, когда его губы не растянуты вверх.       Стелла переливчато смеётся, впервые рядом с ним, и это значит перемены, перестановку сил, значит, что-то не так, что-то неправильно, и Блум овладевает смятение — в Стране Чудес не бывает никакой правильности и неправильности, здесь всё относительно и для каждого своё, но если даже в этом месте она испытывает это сбивающее с ног чувство, то насколько же всё ужасно?       «любопытство бывает очень опасно, принцесса, разве родители не учили тебя не гулять по ночам?»       блум молчит — у её горла лезвие, покрытое кровью убитой девушки, а глупая надежда, что если она будет послушна, то не присоединится к ней, теплится внутри, приковывая к земле и не давая говорить.       мужчина собирает её слёзы ножом и слизывает, его довольство разливается отравой в воздухе и проникает в лёгкие, в кровь, парализуя, и становится холодно.       и почему ей приспичило прокатиться на новом велосипеде именно здесь, именно сейчас? почему не минутами позже, не часом раньше? почему она должна быть здесь, почему должна умереть?       господи, она же умрёт здесь.       Валтор ловит её за плечи, с силой впиваясь пальцами, вдавливая когти в плоть и царапая кости, и Блум вскрикивает, цепляется за его запястья, пачкая кровью, и разливающийся по плечам огонь ярко контрастирует со сковавшим кисти льдом.       Ей больно, ей страшно, ей непонятно, она видит очертания высоких деревьев и ночь, она видит желтизну дня и бескрайнюю пустоту, она слышит смех Стеллы и стрёкот сверчков, она видит Валтора, она плачет и дрожит, она пытается закричать, но не выходит, горло набили опилками и ватой, не выдавить ни звука, ни намёка, и вся её сила куда-то исчезла, не трансформироваться, и она просто обычная девушка, а Валтор просто обычный мужчина, и она больше не чувствует его, он стал пустотой, и так быть не должно, нет, нет, нет.       Валтор опрокидывает её на спину, наваливаясь сверху, и осколки впиваются в оголённую кожу остриями, и огонь опаляет её всю, и не двинуться, иначе разорвёт, иначе они вскроют её, иначе они проникнут глубже, а Стелла почему-то всё ещё смеётся где-то вдалеке.       Блум смотрит на Валтора и не понимает — почему? Почему он делает ей больно? Почему он так изменился, почему он такой страшный?       мужчина держит обе её руки одной своей и блум кажется, что она слышит натужный скрип костей — он вот-вот сломает ей запястья настолько крепкой хваткой. но это ерунда, второй рукой он прокручивает в пальцах нож и приставляет к её животу, и она замирает, перестав дышать, остро ощущая упирающийся кончик.       он ухмыляется, неотрывно смотря ей в лицо, и ведёт ножом вверх, задирая футболку, а она не может пошевелиться, совсем, он сковал её ноги, сковал её руки, и она ничего не может, он нависает над ней неотвратимостью смерти, и она не видит ничего, кроме него.       блум не видит его — только его ухмылку, только его волосы, спадающие по бокам ширмой, прячущей от остальных.       здесь только они, и никто не придёт на помощь, и она не может разглядеть черты его лица, она лишь знает, что он смотрит на неё алчно, когда медленно вонзает лезвие ей в живот.       блум беззвучно кричит и широко распахивает глаза, а мужчина впитывает её боль и облизывается, убивая её мучительно и неторопливо.       это болезненный жар, это лихорадка, это чистое пламя.       она и есть пламя, она горит — и он то же.       они горят, им тяжело дышать, они смотрят друг другу в глаза и видят красоту смерти — она наконец разглядела его лицо, он наконец очаровался.       у блум путаются мысли и очень жжёт живот, в котором невыносимо ощущается постороннее, от которого до истерики хочется избавиться, и она бы кричала, вопила, дёргалась и рыдала, если бы были силы. но их нет, есть только обжигающая боль и тягучая как карамель усталость, обволакивающая сознание.       всё теряет очертания, она снова не может разглядеть его лицо, но ей и не нужно — его горящие вожделением льдистые глаза и сумасшедшую жестокую ухмылку она не забудет никогда.       Блум в ужасе застывает, неверяще уставившись на Валтора, на того, кому безоговорочно доверяла, в кого была влюблена, кто был самым близким. — Это был ты…       Она плачет, знакомый жар поселяется в груди и животе и Стелла перестаёт смеяться, и всё вокруг трещит, и небо наливается кровью, и стрелки часов безумно вращаются, а Валтор ухмыляется и довольно щурится. — Наконец ты вспомнила меня, принцесса. Я заждался.       Валтор больше не Чеширский Кот, у него нет пушистых ушек и хвоста, у него классический костюм и белый халат, они лежат не на расколотых чашках, они лежат на жёсткой кровати, неба не видно, только бежевый потолок и бежевые стены, пахнет не кровью и не хвоей, пахнет его терпким парфюмом и лекарствами.       Блум дёргает руками, но она больше не фея, не спасительница, она обычная девушка и у неё совсем нет сил.       Валтор ведёт носом по её шее, а она дрожит от ослепляющего страха, он коленом раздвигает ей бёдра и шепчет, что она особенная, а она жалеет, что не умерла в том лесу. — Разве это не прекрасно, милая? Только ты и я, и никто нам не помешает.       Блум смыкает веки, не желая тонуть в его безумной одержимости.       Блум открывает глаза и тут же жмурится от яркости неба — сегодня оно неоново-лаймовое.       Валтор урчаще смеётся и она обиженно толкает его плечом. И почему он вечно смеётся над ней? — Королева мертва.       Она распахивает веки и ловит его ухмылку, такую привычно тёплую и нежную, и он ласково гладит её по щеке, забавно взмахивая хвостом. — Разве это не прекрасно, милая? Только ты и я, и никто нам не помешает.       Блум улыбается, накрывая его ладонь и слегка сжимая, удерживая на месте. — Да, прекрасно.       Валтор мягко притягивает её к себе и целует так, как она давно мечтала.       Прекрасным было всё.