Глава XIV

...моя репутация ‒ все мое богатство, я живу только ею… что я терплю ради нее, великий Боже! Фредерик Стендаль «Красное и черное»

      Маленькая девочка неугомонно бегала по мягкой зеленой траве и все весело хохотала, да так громко, что детский смех был слышен и во дворце на Ипподроме. Прямые локоны светло-коричневого цвета маленькой принцессы доходили до самых ее худых плеч и чуточку взвивались во время теплого весеннего ветра, немного щекоча скромно открытые плечи и шею Мелек Султан. Карие глаза достались девочке от обоих родителей, а тонкие, чуть вытянутые губы ‒ разумеется, от мамы. Слегка вздернутый прямой тонкий нос также напоминал о сходстве с ее мамой, которая обладала таким изящным достоинством лица. Лицо девочки было и вправду таким же ангельским, каким оно было у жены Великого Визиря, что оправдывало истинное значение имени ребенка. Тонкие брови были тоже мамины, но вот характером девочка была удивительно для ее возраста смелая, часто, глядя на человека, догадывалась о его намерениях, а с другими детьми общалась с особой осторожностью, не доверяя слепо никому, и, если делилась чем-либо, то в редких случаях, так как думала больше о себе. То есть, по большей части Мелек достались черты характера ее отца, Ибрагима. Хатидже всегда ценила смелость и отвагу в мужчинах, а заметив эти черты у своей дочери, немного удивилась этому факту. Но в то же время она была искренне рада этому, так как в Мелек присутствовали черты ее любимого мужчины.       Но Госпожа, несмотря на все прекрасные сходства, сильно переживала за дочь, как ни за кого другого, когда девочка в полной уверенности подходила знакомиться со знакомыми Визиря, среди которых были и венецианские послы, да вообще не очень разговорчивые эфенди, среди которых были молчаливые художники и иностранные скульпторы. Мелек Султан всегда представляла себя, как благородную и красивую Госпожу, рассказывала все, что может указать лишь на ее достоинства, говорила о том, какие ее родители уважаемые и известные люди, правда, еще совсем детским языком. Девочка была всегда гостеприимна, если, конечно, у нее не было в тот или иной момент плохого настроения. Уважаемые гости всегда умилялись поведению дочери Великого Визиря, а сама Мелек очень любила просить гостей прийти снова.       Маленькая принцесса часто обижалась на других людей по мелочам. Несмотря на несерьезность причин сердиться на других, Мелек всегда копила эти обиды в себе и не смела забывать, так как ждала, пока тот или иной человек извинится перед ней.       Девочка очень часто просилась подышать свежим воздухом, а если Мелек отпускали, то всегда с ее родителями или какой-нибудь свободной служанкой. Чаще всего, с Нигяр-калфой, так как к ней двухлетняя Госпожа относилась как к сестре и очень любила проводить со служанкой время. Как, например, в один из апрельских дней, в который Великий Визирь успел освободиться пораньше со службы и вернуться в свой дворец в обеденное время.       ‒ Ибрагим, ты рано, ‒ удивленно возразила Хатидже, заметив у двери в зал своего мужа, удовлетворенно улыбающегося.       ‒ Госпожа! ‒ вымолвил паша и неспешно подошел к ней, нежно поцеловав изящную ладонь своей любимой и так же взглянув в ее карие глаза. ‒ Вы не ошиблись, я рано. Я сам не ожидал, что так выйдет. Повелитель дал мне заслуженный отдых, когда узнал, что я сумел договориться с одним послом Венеции о том, что раньше другим Визирям этого могущественного государства не удавалось сделать.       ‒ Я никогда в тебе не сомневалась, Ибрагим. И знаешь, я так рада, что мой брат позволил себе такую милость, ведь в последнее время дела государства у тебя занимают столько времени, что иногда ты возвращаешься только для того, чтобы поспать.       ‒ Теперь можете не беспокоиться на этот счет, моя Госпожа, мой единственный свет среди всех солнечных лучей в этом бескрайнем мире, ‒ обратился к ней Ибрагим, примкнув своей мощной теплой ладонью к гладкой щеке любимой. ‒ Обещаю Вам, что с этого дня я буду стараться уделять своей семье больше времени.       Хатидже одобряюще улыбнулась только что сказанным словам мужа и вдруг резко отвернулась, услышав громкий безудержный детский смех с улицы. Супруги переглянулись, так как ясно поняли, чей это смех.       ‒ Ибрагим, пойдем посмотрим! Давай выйдем во двор. Посмотрим на нашу Мелек.       ‒ Конечно, Госпожа. Я и сам буду рад этому, ‒ согласился Ибрагим с султаншей и, приобняв ее одной рукой, отправился с Хатидже по направлению к двери, ведущей на улицу.       По зеленой траве дружно бегала Мелек вместе с Нигяр. Сокровище двух супругов все еще издавало громкий заливистый смех, сопровождаемый шумным дыханием. В общем-то, девочка уже должна была давно устать и отказаться от такого подвижного занятия, которое калфа теперь едва выносила. Но Мелек даже не приходило в голову сдаваться: ей это было просто не свойственно.       Муж и жена тихо посмеивались и поглядывали друг на друга, порой сталкиваясь лбом ко лбу. Что Ибрагим, что Хатидже, ‒ оба они искренне умилялись этой картине и не отрывали от нее глаз. Их обоих трогало не только то, как мило выглядело времяпровождение служанки и их дочери.       ‒ Нигяр, с тобой так хорошо и интересно! ‒ воскликнула Мелек, вдруг резко остановившись после, ну, крайне длительного бега за руку служанки. ‒ Ты такая хорошая! ‒ сказала это малышка, нежно и одновременно довольно крепко обняв Нигяр за ее худые ноги.       Нигяр тут же обратила безмятежный взгляд на дочь Великого Визиря, в котором, несмотря на то, что эта девочка для калфы была вовсе не родной, были нежность и даже что-то похожее на любовь. Словно мать для ребенка, Нигяр испытывала особую привязанность к Мелек. С тех самых пор, как девочка научилась стоять на пока еще не совсем крепких детских ножках, она сразу почувствовала что-то вроде весомой тяги к Нигяр и больше ни с кем из служанок проводить свое беззаботное время не желала вовсе. Как две дружные сестренки, Нигяр и Мелек проводили вместе время. Дочь счастливых супругов почти каждый день звала Нигяр играть и общаться, а если ее родители не позволяли калфе отвлекаться от ежедневных обязанностей, девочка с ангельским ликом сразу обижалась на любимую служанку и своих родителей и часто уходила в себя.       Нигяр ощутила впервые такую трепетную привязанность к маленькой девочке еще тогда, когда Мелек только появилась на свет. Калфа с тех самых пор стала искренне переживать за нее и даже почувствовала желание посвятить всю свою жизнь этой маленькой принцессе. Возможно, поэтому именно Нигяр-калфа лучше всех справлялась с тем, чтобы обеспечить полноценный покой Мелек Султан. Но почему так получилось? Причина ли в том, что Мелек ‒ единственная дочь Ибрагима? А может, это обычное родство душ? Никто так и не смог этого понять. Да и какая разница, если малышка чувствует себя невероятно счастливой и полной жизни благодаря Нигяр?       В то время, как Ибрагима такая искренняя привязанность Нигяр к его дочери каждый раз все больше умиляла и приносила полное удовлетворение, Хатидже вдруг начало казаться, что такая родственная связь простой служанки и благородной Госпожи вовсе недопустима. Вдруг простая прислуга придется Мелек важнее, нежели ее собственные родители, к которым малышка должна быть более всего привязана?       ‒ Ибрагим, ‒ вдруг обратилась Госпожа к нему, ‒ я вот подумала. А что, если найти нам другую служанку?       ‒ Другую? Зачем, Госпожа? У нас же их и так достаточно, ‒ почти возмутился паша. ‒ Но если вдруг Вас какая-то не устраивает, то я распоряжусь с ней необходимым образом.       ‒ Правда, может, этого не стоит делать, но я очень хочу, Ибрагим, чтобы Нигяр-калфа покинула наш дворец!       На мгновение посмотрев на Нигяр, паша снова обратился к своей жене:       ‒ Зачем, Госпожа? Она разве что-то натворила?       ‒ Нет, Ибрагим, она прекрасно выполняет свои обязанности, только… Просто одно предчувствие не дает мне покоя. Как будто, если Нигяр-калфа так и продолжит у нас служить, то может случиться что-то плохое. Шестое чувство меня еще ни разу не подводило.       Ибрагиму показалась эта мысль настолько странной, что Визирь после недолгих раздумий об этом тут же громко рассмеялся.       ‒ Ибрагим, что ты смеешься? Разве я тебя рассмешила? ‒ с чуть несдержанной улыбкой на лице недоумевала Хатидже.       ‒ Госпожа, ‒ обратился к ней Ибрагим, остыв после смеха, ‒ откуда такие мысли? Разве это как-то может быть связано с простой служанкой?       ‒ Знаю. Может быть, Нигяр и не виновата вовсе, но то, что наша дочь проводит столько времени с ней, меня немного пугает. И сама калфа какая-то странная в последнее время. Порой она бывает какой-то грустной и сильно задумчивой, что, бывает, не сразу откликается на мои просьбы. Вдруг Нигяр задумывает что-то страшное? Вы же с Хюррем ‒ самые заклятые враги! Вдруг Нигяр попытается что-то сделать такое, что тебе навредит?       ‒ Откуда Вы знаете про нашу вражду с Хюррем, Госпожа? ‒ удивился мужчина.       ‒ Она со мной поделилась. Ты же знаешь, что я хорошо общаюсь с Хюррем. У нас нет друг от друга секретов.       ‒ Согласен, Хюррем может использовать Нигяр-калфу в своих скверных целях. Но, Госпожа, поймите, никто не ангел на этой земле. И мы сами не можем точно знать, у кого что на уме. Но если Вы так сильно волнуетесь за наше семейное счастье, то я присмотрю за Нигяр. А я, как обещал, буду уделять Вам и Мелек больше времени.       ‒ Но, Ибрагим, прошу тебя, мне так страшно…       ‒ Моя Хатидже, успокойся. Нет смысла волноваться, если наше воссоединение с Вами принесло нам такое счастье! Давайте больше не будем об этом. Ладно?       ‒ Ладно, Ибрагим, ‒ все же согласилась Хатидже со своим мужем, хотя не перестала беспокоиться по этому поводу.       Ибрагим вдруг обернулся, услышав чьи-то неторопливые шаги в его сторону. Паша посмотрел на этого человека и сразу же узнал.       ‒ Добрый день, Матракчи! ‒ приветствовал эфенди Ибрагим. ‒ Я тебя как раз ждал.       ‒ Добрый день и Вам, Паша Хазретлери. Госпожа, и Вам тоже. Надеюсь, вы в добром здравии?       ‒ Здравствуй, Насух-эфенди! ‒ сказала приветливо Хатидже. ‒ У нас с Ибрагимом все замечательно, впрочем, как и всегда. Зачем ты пожаловал?       ‒ Госпожа, я здесь по приказу Ибрагима-паши, ‒ ответил Матракчи, не смея даже крайним глазом глядеть на Госпожу.       ‒ Это правда, Ибрагим? ‒ поинтересовалась султанша у паши.       ‒ Да, это правда, Госпожа. Мне надо будет ненадолго с Вами разлучиться, к сожалению.       ‒ Но, Ибрагим, куда вы идете? Ты же обещал мне, что будешь уделять своей семье больше времени! ‒ возмутилась Хатидже, а безмятежная улыбка в тот же миг погасла на ее лице.       ‒ Госпожа, прошу Вас, не смейте беспокоиться по этому поводу. Ведь Матракчи ‒ мой хороший приятель, а на базаре у нас есть кое-какие дела. Это ненадолго.       ‒ Ладно. Если это тебе так важно, то идите. Только не задерживайся, Ибрагим! Прошу тебя, ‒ бескрайно умоляла Ибрагима султанша, а паша впервые почувствовал раздражение от слов любимой женщины, у которой беспокойства, кажется, нет ни края, ни конца.       Испустив едва раздраженный приглушенный вздох, Визирь в который раз опробовал попытку успокоить свою жену:       ‒ Конечно, Госпожа. Только прошу, нет причин беспокоиться. Не смейте переживать, ладно?       Хатидже кивнула в ответ, а Ибрагим с нежностью попрощался со своей женой, напоследок перед выходом в свет взглянув на Нигяр с его дочерью.

***

      Теплое согревающее солнце сильно слепило глаза многочисленным посетителям главного базара Стамбула, как и, впрочем, двум нашим спутникам ‒ Ибрагиму и Матракчи. Ровной вальяжной походкой Великий Визирь гулял по многолюдному месту вместе со своим приятелем, который, в отличии от уверенного господина, шел хоть и ровными, но все же неуверенными шагами подле него и на шаг сзади, приветливо улыбаясь своим приятелям, среди которых был и его давний-давний друг ‒ Джафер-эфенди, известный многим жителям крупнейшего города добродушный торговец шелковыми тканями из Бурсы. Матракчи не мог не навестить своего друга, а Визирю пригляделись некоторые ткани для будущих нарядов его любимой Хатидже.       Заплатив за выбранные ткани, Ибрагим со своим приятелем хотел было отправиться дальше, чтобы осмотреть весь базар, но вскоре мужчина заметил перед собой незнакомого человека, облаченного в роскошную европейскую одежду. Округлый головной убор с тонкими золотыми вышивками на небольших полях черной шляпы, синий костюм из матового шелка с несколькими крупными пуговицами черного цвета, прямой уверенный взор, ‒ эти детали, представляющие чужака во всей его красе, понятно указывали на статус купца-европейца, уверенного идущего по своему пути (причем, и в прямом, и в переносном смысле). Походка мужчины была подобна поступи какого-нибудь аристократа, одинаково с уважением относящегося ко всем, несмотря на происхождение того или иного человека, и который не дает знать другим о его плохом настрое. Ибрагима он не мог не заинтересовать, так как все связанное с Европой и прошлой его религией всегда пробуждало в паше искренний интерес.       Купец, которого с таким интересом осматривал Великий Визирь, встретился с пашой взглядом, в котором легкое недоумение было смешано с таким же интересом. Мужчина-европеец повернулся к одной лавке со свежими фруктами и теперь был полон энтузиазма. Выбор среди всех фруктов самых сочных, привлекательных и вкусно пахнущих был обычным делом этого человека. Но к рассмотрению их молодой купец всегда относился с редкой серьезностью, а во время этого занятия мужчина выглядел скорее важным, чем увлеченным, что этот иностранец заинтересовал Ибрагима еще больше.       Легкая недоверчивая ухмылка вспыхнула и на некоторое время застыла на лице грека, а сам Ибрагим повернулся к своему скромному приятелю. Матракчи, что немного удивило Визиря, вдруг озвучил его мысли на счет того чужеземца:       ‒ Паша, думаю, Вам стоит подойти к этому человеку. Вот, видите? Он обернулся к Вам. Это значит, что он не прочь будет побеседовать с Вами.       ‒ Я и без тебя это прекрасно знаю, Матракчи. Думаю, это какой-то знатный торговец из Италии. Видны же эти европейские нравы!       ‒ Да, паша. Я знаю, что Вы очень любите все европейское. Думаю, Вы найдете с ним общий язык, а может, подружитесь.       ‒ Ты прав, Матракчи, ‒ согласился Ибрагим, а потом бросил, ‒ идем со мной, будешь тоже знакомиться!       Паша сделал всего два шага, а эфенди сказал умоляюще, но не совсем навязчивым тоном:       ‒ Ибрагим-паша, может, не стоит? Я же даже не бей. Не могу я к такому важному человеку взять и подойти. Это позор!       Паша осмотрел Матракчи, когда обернулся, услышав сказанное. А может, и правда не стоит простому эфенди знакомиться вместе с самым главным Визирем государства? Мало ли, что могут про Ибрагима подумать. Вдруг какие-то скверные слухи о нем пойдут?       ‒ Ладно, Насух-эфенди. Иди к себе домой. Можешь не ждать меня.       ‒ Как прикажете, Паша Хазретлери, ‒ понял эфенди и, поклонившись, отправился восвояси.       Сам паша неторопливой вальяжной походкой подошел к лавке со свежими фруктами и ягодами, рядом с которой все еще находился загадочный иностранец. Ибрагим приблизился сюда таким образом, чтобы сперва незнакомец его не заметил. Человек заплатил уйму денег за немаленький мешок, состоящий из яблок, винограда и вишни. Похоже, он очень ценит эти дары природы и постоянно запасается большим его количеством. Но для себя ли? Может, у него есть семья?       Ибрагим вдруг заметил, что этот иностранец собирается уходить, а какой-то его слуга берет нелёгкий мешок с приобретенными яствами. Паша не собирался и задумываться о том, а торопится ли куда-то незнакомец. Ибрагим не стал медлить и обратился к нему, помня некоторые европейские обычаи:       ‒ Добрый день Вам, синьор. Вы случайно никуда не торопитесь?       Купец быстро, но не резко, как бывает от сильной неожиданности, повернулся, чтобы увидеть обладателя незнакомого чуть грубоватого низкого голоса. Человек этот сразу заметил, что одежда его походила на ту, что носят уважаемые эфенди Стамбула, поэтому сначала европеец опустил вниз голову в приветствие, а затем поздоровался тоже:       ‒ И Вам добрый день, Эфенди Хазретлери. Если Вам это необходимо, то я всегда расположен к общению.       Ибрагим отметил себе, что человек этот относится к нему с уважением, даже не зная истинного статуса своего собеседника. Паша ему что ли так понравился, или этот купец так ведет со всеми?       ‒ Ну, раз ты расположен к общению, то пойдем со мной. Прогуляемся по базару.       Европеец кивнул своему незнакомцу в ответ и последовал за ним чуть неуверенной, но все такой же прямой поступью.       ‒ Ну что, синьор, рассказывай. Какое твое имя, откуда ты? Что ты делаешь в, должно быть, чужой тебе стране?       ‒ Эфенди Хазретлери, я обычный венецианский купец. Зовут меня Альвизе Гритти, а в Стамбуле я и так родился. Здесь я чувствую себя как дома, а в Венеции я учился и какое-то время занимался торговлей.       ‒ Альвизе Гритти… Не связан ли ты как-то с венецианским дожем, Андреа Гритти? Помнится, у него есть сын от одной гречанки.       ‒ Все верно. Я и есть его сын. Это мой отец.       Ибрагим остановился и одним уголком рта улыбнулся. Он снова осмотрел своего собеседника. С каждым новым фактом этот человек становился для Ибрагима все более интересным.       ‒ Я, кстати, не простой эфенди, как ты меня недавно называл. И даже не он.       ‒ А кто Вы тогда, позвольте спросить? ‒ учтиво поинтересовался венецианец.       ‒ Пойдем дальше, Альвизе Гритти.       Синьор не смел ослушаться того, кто даже не эфенди, и тем же образом последовал за ним.       ‒ Раз ты родился в Стамбуле, то ты должен, думаю, знать, кто правит этой великой империей. Верно?       ‒ Конечно, знаю. Султан Сулейман правит этим государством. Говорят, что он очень справедливый и мудрый правитель.       ‒ Да, правильно говорят. А ты знаешь, кто его друг, соратник, брат и правая рука?       ‒ Конечно! Это же Великий Визирь Ибрагим-паша. Его правитель, я слышал, очень ценит. И, думаю, не зря. Признаюсь, у меня есть давняя мечта познакомиться с пашой, да и с Повелителем бы не помешало.       Ибрагим с улыбкой на лице некоторое время загадочно смотрел вдаль, словно там вдалеке есть что-то такое, что доступно только ему. Потом он остановился, оглянувшись вокруг, и отошел с Гритти в сторону.       ‒ А ты идешь по правильному пути, синьор. Совсем скоро твоя мечта станет явью.       ‒ Я правильно понимаю, что Вы хотите мне помочь?       ‒ Верно. Но твое желание уже наполовину осуществилось, ведь я и есть тот Великий Визирь, с которым ты так жаждал познакомиться.       Альвизе почти что выпучил глаза, когда услышал то, что и не ожидал услышать в этот день. От осознания обретения исполнения давней мечты сердце европейца забилось чуть чаще, а из уст Альвизе вдруг вырвался облегченный и в то же время удивленный вздох. На лице венецианца вспыхнула несдержанная улыбка от такой необъяснимой радости. Неужели это не сон? Еще совсем недавно сын Андреа задумывался о попытке исполнения своего желания, думая, что ему может помочь лишь синьор Мочениго, который совсем неплохо ладит с Советом Османской империи. Но, как оказалось, он сам, Альвизе Гритти, добился первого шага, который, возможно, обеспечит ему успешную карьеру политика. И в этом ему поможет не кто другой, как Ибрагим, с которым они в целом неплохо сошлись.       ‒ Паша Хазретлери, благодарю Вас за такую прекрасную возможность! ‒ воскликнул венецианец, не совсем зная, как ему будет правильней отреагировать на такое знакомство.       Альвизе почтительно поклонился паше, а Ибрагим самодовольным и заинтересованным взглядом снова осмотрел совсем недавно ему незнакомого купца. Видя, как европеец изо всех сил старается быть учтивым к нему и расположенным к общению, Визирь понял, что ему с государем этот человек очень пригодится в будущем. Будет неплохо, если он станет надежным советником султана, а может, еще и хорошим другом для паши. Ведь если этот венецианец будет преданным государству османов, то это будет только на руку Ибрагиму, а верных людей много не бывает. Конечно, паша полагал, что синьор очень хитер и умен, так как внешнее уважение может быть лишь уловкой для того, чтобы его заметили. А Ибрагим видел таких людей насквозь, так как сам знал о таких способах заслужить доверие хозяина и иногда ими пользовался.       ‒ Я рад нашей встрече, синьор Гритти. Завтра предстанешь перед Повелителем на Совете. Приходи утром в султанский дворец.

***

      Прошел почти месяц, а Альвизе Гритти, как он и мечтал, сумел получить призвание надежного советника Султана Сулеймана. Первую неделю после знакомства с Великим Визирем венецианец еще не совсем осознавал реальность происходящего, но на вторую уже всем своим телом и сознанием чувствовал себя именно тем, кем он теперь является на самом деле.       Когда Гритти осознал, насколько кардинально изменилась его жизнь, мужчина начал и жить по-новому, забыв про все скромности и тот факт, что в Венецианской республике его считают чужим человеком. Дипломат построил себе шикарный особняк, в котором было установлено роскошное убранство в европейском стиле, приобрел новую одежду в этом же стиле из атласа и шелка, а также часто навещал Визиря Ибрагима, с которым можно было поговорить о прошлом, некоторых делах государства, итальянских художниках, писателях и архитекторах, а также просто о Европе. Но Гритти ясно подметил, что паша говорит с ним не обо всем и далеко не всегда, когда у него есть на это время, а к своему приятелю никогда ни разу не обращался на Вы, кроме, конечно же, случаев присутствия рядом государя.       Однажды, когда Альвизе устроился на удобном венском стуле за обеденным столом, и перед ним на европейской мебели стояла хрупкая ваза с любимыми вкусными яблоками и виноградом, к венецианцу прибыл один из его преданных слуг, держа в своих руках пенал с письмом с неизвестным для раба содержанием. Об адресате тоже ничего не было известно, чему Гритти внутренне удивился, играя внешнее равнодушие к этому факту. Но мужчина все равно не мог отказаться от прочтения несомненно интригующего послания.       Пенал с письмом оказался в руках синьора, и Гритти приказал рабу ясно и выразительно озвучить написанное неизвестным адресатом.       Здравствуй, синьор Гритти! Я полагаю, что ты не ожидаешь в таком скором времени получить письмо от меня, да еще после того, как ты предал Венецианскую республику. Не жди от меня искренних и неискренних поздравлений с твоей должностью советника этого варвара. Понятно, что ты считаешься незаконнорожденным сыном дожа Венеции, но это совсем не значит, что ты должен во всем и всегда поддерживать этих османов. Я не знаю, какая у тебя теперь цель, но думаю, что то предложение, что я тебе сейчас изложу ниже, тебе очевидно покажется интересным и, возможно, в будущем исполнит твое заветное желание.       Мне известна твоя мечта заполучить престол Венгрии. Мечтать ‒ совсем не вредно, но нужно же что-то дать взамен. Правда, я считаю Яноша Запольяи более подходящей кандидатурой в этом деле, но раз ты сумел получить такое доверие Султана, то у тебя есть шанс приблизиться к исполнению своей мечты.       Как тебе уже давно известно, самый могущественный человек в династии османов ‒ это Сулейман. Но у него также есть, как там говорят в народе османов, его правая рука, друг, соратник и даже названный брат ‒ Великий Визирь Ибрагим-паша. Именно этот хитрый грек давно-давно пожертвовал собой ради спасения падишаха, а, возможно, не только тогда. Этот человек заполучил все, что он мог вообще принять от Султана. Ибрагим-паша, говорят, вероотступник, так как в его дворце по позволению самого Султана висят портреты, изрисованы таким же образом стены, кто знает, может, он ходит тайно или не тайно молиться в церковь, но это уже не наше дело. Говорят, что Сулейман часто слушает именно Ибрагима, когда принимает какое-либо решение. Даже свою сестру он отдал замуж именно за этого грека!       Несколько лет назад я отправлял одну шпионку, чтобы она смогла покончить с Сулейманом Ханом, но, к сожалению, у нее ничего не вышло, а ранила она совершенно другого человека! Решил я, что с Повелителем так быстро не справиться, поэтому я считаю, что сначала следует избавиться от его любимчика Ибрагима из Парги, так как, даже если от Султана мы избавимся, все равно государство османов будет таким же сильным из-за дел Великого Визиря.       Перейдем к самому делу, Альвизе Гритти. Я так понял, что ты хорошо поладил с этим пашой, а возможно, что ты стал для него другом. Твоя задача ‒ покончить раз и навсегда с этим Ибрагимом, а потом уже с Султаном Сулейманом. Если все это сделаешь ‒ тогда в будущем получишь венгерский престол. И помни: время идет, а Янош Запольяи куда хитрее и умнее тебя. Это твой шанс, Гритти.       Король Лайош       Услышав содержимое письма, Гритти охватило сразу несколько эмоций. Поначалу предложение Лайоша венецианцу показалось довольно заманчивым, но мысль о том, что ему придется совершить два убийства, омрачила его сознание. Гритти почувствовал горький ком в горле, а также желание отказаться от задания, но зная, какой будет итог, и что его ждет более блестящее будущее, чем в империи османов, где он всего лишь дипломат и советник Повелителя, мужчина был полон энтузиазма. Альвизе был довольно склонным к авантюрам и часто шел на риск ради получения чего-то стоящего и делающего его жизнь хотя бы чуточку лучше. И так получилось, что в этот раз ему снова придется рисковать, даже если это стоит его собственной жизни. Ведь если Гритти не возьмется за это дело, то, кто знает, вдруг его ждет большая потеря своей репутации из-за еще чего-то более злосчастного, чем простого покушения? Альвизе не мог знать, что его ждет, но знал точно, что будет бороться за почетное место в этом мире до конца. Даже если ему придется многое потерять за это время. Даже самая простая случайность может сыграть ему на руку! «Не попробуешь ‒ не узнаешь», ‒ так говорят люди и до сих пор.       И Гритти, примерно продумав у себя в голове то, что ему нужно изложить Лайошу, приказал писать ответное письмо. Ему жутко не хотелось причинять зло тем, в ком он нашел удачу и новое положение, но желание обрести мировую славу и известность перевесило все другие мотивы в несколько раз. Письмо было не таким длинным, как послание венгерского короля, но оно было убедительным, чтобы король ни разу не сомневался в том, что Альвизе выполнит все должным образом и станет лучшим претендентом на престол Венгрии во всем мире.       «Только бы довести это дело до конца. А то, не дай Боже, я останусь ни с чем, а это в сотни раз хуже…»