Глава XXVIII

      — Милый государь, надеюсь, умозаключения, сегодня мною озвученные, в самом деле удовлетворили Вашу просьбу?       С умеренной гордостью и в то же время почти невидимой в очертания собственного лица вымученностью на троне в Зале Совета восседал Сулейман. Сидячее место явным образом представляло всю величественность и могущесть падишаха, также в самом внешем облике это всë было: в высоком головном уборе, осыпанном драгоценными изумрудами и рубинами, дорогом господском платье и штанах, суровом взгляде, в котором чудесным образом могли совмещаться сыгранное равнодушие и боль, оскверняюшая мужскую душу, а далее и в перстнях на сильных пальцах Султана, отличающихся своей разновидностью кропотливой ручной работы.       Но лишь кое-чего одного не виднелось в образе могущественного владыки бескрайних земель — справедливости. Только она не могла оставить прочный след на дорогом кафтане и даже в глубокой голубизне мужского взгляда, открывающего душу Сулеймана только самым дорогим его людям, которых пересчитать можно было лишь на пальцах ладоней. Эта самая справедливость, чудная своей искусностью, не пустой совершенно пользой и абсолютной бескорыстностью, не является чувством, ощущением или эмоцией. Данное качество или данная характеристика далеко не всем достаëтся, несмотря на то, что обрести еë могут многие, но всë-таки она крайне сложна своей сущностью, так как, порою, человеку, имеющего непоколебимую справедливость, приходиться отрекаться от собственных предпочтений и желаний для того, чтобы другие люди получили то, чего действительно заслуживают. Данное качество основывается на неутолимой жажде героизма и искреннем стремлении сделать этот огромный мир лучше, чем он был, а также отчасти любовь к людям и всей планете определяет эту справедливость, так как человек с этим качеством приходятся против любого зла, часто исходящего от эмоций и чувств, нежели реальных причин нанесения того деяния. И удержать еë в своëм сознании нелегко: ведь гуманный человек не позволит своим родным и близким страдать, болеть и умирать, потому что они этого заслужили. Любовь порой мешает этому качеству существовать, хотя человек способен думать, что объект его любви не достоин каких-либо невзгод и мучений. Справедливость часто спотыкается об внутренние противоречия человека, что трудно предотвратить или изменить.       Зал Совета на был наполнен хорошо знакомыми Султану пашами, беями, шейхами, и не присутствовал уже там и главный писарь многочисленных Заседаний Дивана. Помещение пустовало, ни одного звука не доносилось в этот миг, но лишь падишах османских земель вместе со своим любимым Визирем Ибрагимом присутствовал в этом месте. В то время как Сулейман пробывал в обыденном для этого случая сидячем положении, грек стоял подле него, сложив в почтении руки перед собой. Ибрагим пребывал в спокойной позе своего тела, отличающейся небольшим наклоном вперëд мужского тела, находящегося совсем рядом у сидячего места падишаха. Руки были сложены так, словно паше никогда не надоедало их так держать, такое ощущение складывалось из-за неподвижности его тела, не считая, конечно, чуть видное вздымания мужской крепкой груди. В лице Ибрагима нельзя было увидеть какого-либо волнения, тревоги или негодования, лишь заинтересованность мнением государя по важным государственным вопросам и терпеливое ожидание могли присутствовать в сосредоточенном лишь на Повелителе взгляде.       Услышав вопрос, заданный его преданным другом, Сулейман сразу же направил собственный взгляд на него. Пребывающая в спокойном ожидании мужская фигура в который раз благоговила Султана своей невозмутимостью и как всегда удовлетворяла явным расположением еë обладателя. Черты лица Ибрагима были такими же спокойными и сосредоточенными, как то выглядел на прошедшем некоторые минуты назад, и поэтому Сулейман поразмыслил, что, может, его зять всë ещë напряжëн деловыми вопросами и в них явно погружëн с головой. Султан был с другом в эти мгновения полностью наедине и по этой причине желал, чтобы паша наконец расслабился и стал чувствовать себя как дома в присутствии своего хозяина. Тогда Сулейман одобряюще улыбнулся и выдал слышную усмешку,одарив Ибрагима тëплым взором довольства и понимания.       Паша в ту же секунду заразился улыбкой хозяина, но всë так же продолжал выжидать какого-нибудь слова от Сулеймана.       — Ибрагим, — произнëс Султан, неторопливо поднимаясь со своего сидячего места. Одобрительная улыбка сразу облачилась в простую удовлетворëнную, но взгляд оставался прежним. Окончательно встав с трона, Сулейман развернулся лицом к своему другу, а тот всë в таком же ожидании глядел на него. Полоса дружеского понимания мгновенно коснулась глаз грека, и теперь Ибрагим посылал в разум Султана видный знак вопроса, после чего падишах продолжил с пашой затянутый диалог. — Зачем ты у меня это спросил? Разве ты не уверен в своих предположениях? — спросил Сулейман с лëгкой насмешкой, которая обычно у него возникает, когда отвечает в их разговорах на вопросы Ибрагима своими, порой, более многогранными и глубокими, чем у его друга.       Тихий смешок резко вырвался из уст Визиря, но потом мужчина ответил сразу:       — Не совсем так, государь. Я, конечно, могу быть полностью уверен в своих предположениях и фактах, но, порою, эта уверенность бывает лишь видимая. Как бы я ни был уверен в своих мыслях, всë равно когда-то они могут оказаться для меня ранней иллюзией. Мне бы не хотелось застревать в пучине опасений и сомнений, поэтому я и хочу узнать мнение с Вашей стороны, Повелитель, о моих изречениях.       Падишах, услышав только что сказанное его другом, с какой-то странной жалостью посмотрел на Ибрагима. Его рассуждения о возможной неправильности собственных изречений и дум создали для Султана ощущение, что грек говорит о недавних событиях, коснувшихся и самого Сулеймана. Падишах прекрасно понимал Ибрагима и его страдания, но ведь факт о скором выздоровлении Хатидже Султан должен был обрадовать его и настроить лишь на лучшее, что пашу может ждать впереди. Неужели случившееся всë ещë его тревожит? Или существует какая-то другая причина, чтобы так рассуждать?       — Что-то случилось Ибрагим? — задал вопрос Сулейман.       — О чëм Вы, Повелитель? — и вправду остался в непонимании паша.       — Я о том, что ты только сейчас сказал мне. Почему я услышал какую-то мне неведанную печаль или простое сожаление из уст твоих? Ведь Хатидже Султан, как нам с тобой известно, идëт на успешное выздоровление. Не так ли, Ибрагим?       — Всë так, государь. Госпоже с каждым днëм становится всë лучше и лучше, только одно мне не даëт покоя, — тоном светской беседы говорил Ибрагим.       — Так что же тебе не даëт покоя, мой милый друг? — спросил Сулейман, готовясь к внимательному слушанию ответа Визиря.       — Дело, Повелитель, в том, что... — задумался на мгновение Ибрагим, чтобы подобрать для своего ответа более подходящие слова, — тот, кто посмел совершить покушение на жизнь Хатидже Султан, то есть, предатель, до сих пор мне не ведан. Я, несомненно, продолжу поиски, только боюсь, государь, что нам так и не удастся узнать, кем на самом деле он является. Такое чувство, что этот самый злодей где-то тихо прячется и ждëт нового нападения. Я думаю, что стоит подождать выздоровления Госпожи, и тогда, может, всë и прояснится.       Султан крепко задумался над предположениями Визиря, так как не очень верил в то, что его друг, блещущий завидной ловкостью и гибкостью ума, так и не смог ничего выведать об учинителе отравления. Конечно, мужчина мог полагать, что предатель хитëр и умëн, или, может, с тем просто присутствует редкая удача в этом деле, но падишаху всë равно было не понять в этот миг истинную причину желания его друга приостановить расследование.       — Паргали. Мой самый преданный друг. Мой брат, соратник. Ты прекрасно знаешь, что я тебе безустанно доверяю и никогда не сомневался в твоих успехах и стараниях. Ты любимый мой зять, любимый Визирь. Я никогда не переставал в тебя верить и буду. Ни в коем случае не отступай от своего, продолжай искать врага. Если сам не справляешься, то можешь взять себе в помощь кого-нибудь из членов Совета. Некоторые воины могут тебе помочь. Могу позвать в столицу Бали-бея. Ещë один ум не будет для тебя лишним.       — Да, государь, я обязательно подумаю об этом. Я продолжу поиски. Можете не сомневаться в моих силах, — заверил Ибрагим, одновременно зная, что ему всë же придëтся прекратить расследование. Паше было не в привычку обманывать государя, но уж таковы жизненные обстоятельства.       — Славно, — вымолвил Сулейман одобрительным тоном, а затем приблизился на один шаг к греку так, что то немного волнительным взглядом, выискивающим какие-либо намерения или простые желания своего собеседника, внимательно посмотрел на мужчину, не зная даже, что ждать в этот момент от падишаха. — Я не позволяю тебе в себе сомневаться, — сказал государь серьëзным, почти предупреждающим тоном собственного голоса. — Никогда! Никогда не иди на распутье собственных мыслей и чувств, если не видишь тому должной причины. Иначе твоя душа углубится в тëмный мрак этих ничтожных опасений, и тогда ничто уже тебя не спасëт. Отбрось все свои страхи и волнения. Не смей им поддаваться, используй все свои умения и знания и найди этого предателя. Возможно, он находится где-то рядом. Ты понял меня?       Паша, закончив слушать своего хозяина, чуть было не разинул рот от глубины размышлений, им только сейчас услышанных. Мужской взгляд был задумчив и выглядел так, будто всю жизнь поведали Ибрагиму, или словно нереальная истина открылась перед его глазами. Услышанные изречения из уст Сулеймана не являлись ответом на все вопросы грека и не позволили сейчас ему взглянуть на жизнь в другом цвете, но почему-то эти слова Ибрагима тронули до глубины души вместе с его сердцем, ощутимо колеблющимся в мужской груди от непревзойдëнного восхищения сказанным.       Визирь не сумел заглушить собственный смешок упоения этим осознанием, который означал своим звучанием абсолютное понимание мыслей государя, а также искреннее удовлетворение этой истиной. Она подарила ему некий жизненный запал для дальнейших свершений, несмотря на то, что в мужчине и раньше находилась уверенность в собственных действиях и замыслах. Слова Султана оказались настолько действенными, что Ибрагим понял, что он действительно способен на многое, а взор перед глазами мужчины стал настолько ясным, что паше показалось, что в этом Зале он находится впервые. Словно только сегодня он с Сулейманом прибыл в этот дворец, а в то знаменательный день, как помнил сам грек, душевный запал в нëм трепетал неустанно, какая-то новая жизнь Ибрагимом ощущалась, а в себе тот видел успех и удачу.       Но в это мгновение, необычайное своей проникновенностью в мужскую душу, Великий Визирь видел в своëм существе новую силу, а также успешное будущее Османской Империи, а в Сулеймане — поддержку и последнюю надежду, которая, паша надеялся, не угаснет до самой его смерти.       Ибрагим глядел на мужчину с благодарностью, а Повелитель даровал своему другу взгляд искреннней отрады за того человека, с которым была спокойна его душа и была ощутимо связана липкими узами крепкой дружбы. Ибрагим являлся для государя истинным объектом своего восхищения, а также источником для возникновения новых замыслов, планов и идей.       — Да, я понял, Повелитель, — с лëгкой улыбкой на лице отозвался Ибрагим.       — Я рад, мой друг.       Одобрительно похлопав Ибрагима по предплечью, падишах ещë раз выдал усмешку благодарности и повернулся через левое плечо таким образом, чтобы его сидячее место могло коснуться мужской спины. Оценивающий взгляд Султана поскакал по всему залу, а тихий его вздох выдал всë напряжение тела и души Сулеймана.       Паша хотел было в этот миг задать вопрос у своего хозяина, но не успел, так как неожиданный стук в дверь донëсся до ушей падишаха и Визиря. Оба обратили резкое внимание на кратковременное звучание деревянных досок и сразу же сосредоточенно посмотрели на место, откуда оно вдруг выскочило, и лишь один государь вымолвил стражникам ежедневное слово приказа:       — Впустите.       Дверь отворилась за мгновение, которая дала возможность появиться в Зале Совета одному венецианцу, а тот, как только ступил ногой в данное помещение, сразу же поклонился с почтением и наградил падишаха приветливым взором, по праву надлежащим одной из надëжных рук помощи и истока новых идей для Султана.       — Повелитель, — вымолвил синьор, опустив свой взгляд на мраморный пол. — Простите меня, если я здесь не вовремя. Я могу явиться в Зале Совета тогда, когда пожелаете Вы.       Увидев мужчину в европейских одеждах и послушав его учтивые вступительные речи, Сулейман неслышно усмехнулся, но в это раз без улыбки, так как к этому дипломату падишах не был расположен так, как к греку. Далеко было синьору до такой связи. Ледяным взором взглянул на него Сулейман, и ни один мускул на его лице не успел дрогнуть.       — Ну, раз ты здесь, Альвизе Гритти, то заходи, — позволил падишах, умело скрывая недовольство присутствием советника, который, ничего о том не ведая, стал препятствием для Сулеймана, чтобы отправиться в свои покои.       Умеренно спокойным шагом синьор оказался подле Султана. Гритти будто и не заметил здесь Великого Визиря, из-за чего Ибрагим почувствовал себя единственным невидимым облаком среди всех других, более видимых и властных, нежели он. Паша смог заметить, как краем глаза дипломат успел взглянуть на него, и будто какая-то боязнь или неожиданность заставила Гритти отвернуться. Ибрагим сначала вспомнил свои подозрения насчëт него, заметив особенную странность в мужском поведении, словно Альвизе не ожидал увидеть здесь Визиря, но задев острые осколки своих воспоминаний, в которых на данный момент преобладало лишь жгучее паша своей горечью предательство, Ибрагим перестал думать о синьоре, как о предателе. Паша решил, что тот всего-навсего недолюбливает правую руку государя или же пришëл сюда с не очень удовлетворëнным настроем, и это несомненно оскорбляло достоинство Ибрагима.       Чутка склонив голову, Гритти стоял возле Султана. Его сложенные на животе руки были напряжëнными, а сам венецианец мог ощущать предательский пот на коже своих ладоней. Мужчине было трудно повернуться в другую сторону и как-нибудь вообще пошевелиться, сжигающее волнение и яркое недоумение отзывались в груди Альвизе яростным трепетом, а в сознании — негодующими мыслями о своей временной неудаче.       — Что ты хотел, синьор? Пришли, наверное, какие-то вести из венгерских земель?       — Я, государь, здесь для того, чтобы сообщить Вам о некоторых умыслах короля Лайоша насчëт Империи осман. Мне довелось кое-что узнать.       — Почему лишь о некоторых? Расскажи нам обо всех, — возразил Сулейман, почти усмехаясь над венецианским купцом.       — Повелитель, я о всех ведь не знаю. Поэтому и собираюсь сказать Вам о некоторых. Но если пожелаете, я могу выведать ту информацию, что Вы прикажете узнать.       Падишах кивнул ему в одобрение, а затем обернулся в сторону паши, и ему подумалось, что Ибрагим стоит в стороне и стесняется вымолвить слово.       — Ибрагим, ты же хотел что-то у меня спросить, — вспомнил Сулейман, а Визирь понимающе ему кивнул.       — Государь, я могу покинуть дворец? Мне бы не хотелось оставлять на долгое время Госпожу одну.       — Ну, если ты закончил со всеми своими обязанностями, то конечно, иди. Я разрешаю.       Ибрагим выдал лëгкую удовлетворëнную улыбку, а затем почтительно поклонился падишаху. Паша уже хотел было пойти в сторону двери, но дипломат сумел его остановить.       — Паша Хазретлери, что с Вашей Госпожой? Я могу чем-то помочь?       Визирь задумался о том, по какой причине могли прозвучать эти вопросы из уст Гритти, но увидев в его глазах простую заинтересованность, паша ответил синьору:       — Не беспокойтесь так, синьор. С Хатидже Султан всë в порядке.       — А Вы как, паша? Вы в добром здравии? — с замиранием сердца спросил венецианец.       — Да, здоровье у меня крепкое. Можете в этом не сомневаться, Гритти.       Альвизе склонил голову, видно, в знак понимания и уважения. Ибрагим отправился из зала прочь, на всякий случай взглянув на венецианца. Тот уже повернулся к падишаху для предстоящего с ним диалога.       Визирь направлялся к дворцовому выходу и, хотя у мужчины были свои заботы, всë не мог выкинуть из головы фразы, сказанные венецианцем. Паша знал, что именно помощница Хюррем Султан пыталась его отравить, но по неведомой ему самому причине Ибрагим хотел думать, что это Гритти является предателем, а не Нигяр. Те же подозрения постепенно охватывали его разум, и было такое ощущение, что их невозможно уничтожить или поселить в каком-нибудь неприметном углу.       Но в один момент паша сумел вспомнить слова Сулеймана о том, что не стоит зацикливаться на своих сомениях и страхах. Вот тогда Ибрагим понял, что его мысленные противоречия — лишь пустые полагания.       Покинув помещение дворца, Визирь оказался в саду, расположенном на территории этого высокого здания. На разновидную растительность и на всë, что находилось вокруг него, мужчина не обращал никоего своего внимания. Он пребывал лишь в предвкушении важного дела, которое Ибрагим, как он сам считал, был просто обязан воплотить в реальность и желательно именно сегодня. Ему хотелось обрадовать свою Хатидже и даже чуточку оживить драгоценным украшением, имеющим для грека важное значение. Рубиновая брошь в форме тюльпана алого цвета являлась для Ибрагима главным символом их с Госпожой крепкой любви. Паше посчастливилось заказать такое украшение, которое уже сегодня должно быть готово необходимым ему образом. Ибрагим направлялся к своей карете, чтобы поехать забрать драгоценный тюльпан.       Совсем скоро паша мог видеть повозку с готовым конëм и уже был готов зайти внутрь, но опешил, когда из кареты внезапно выскочила знакомая ему хатун.       — Мухсине? — вымолвил Ибрагим через секунды две после того, как встретил удивлëнным взором стройную женскую фигуру, но теперь в другом наряде — в полусвободном платье ярко-жëлтого цвета и с изящной подвеской из изумрудного камня. Но волосы были убраны во всë тот же еë любимый пучок, спущенный немного вниз и чутка потрëпанный.       Хатун с чуть нервной улыбкой на лице уставилась на сводного брата, словно она сотворила какую-то непростительную оплошность. По привычке одна рука Мухсине схватилась за ткань платья и уже проделывала в нëм дырку, не взирая на то, что этот наряд являлся новым и теперь самым любимым для хатун. Напряжëнный взгляд Мухсине всë не отрывался от мужского лица, хотя она в этот момент больше всего желала оторваться от облика паши и пробурчать что-то невнятное.       — Здравствуй, Ибрагим, — своим любимым язвительным тоном сказала Мухсине.       — Сестра, что ты делала в моей карете? — недоумевал мужчина.       — Я тебя ждала, — ответила хатун, словно это было совсем очевидно.       — Вот как? Значит, ты ждала? И с каких это пор ты ждëшь меня на территории султанского дворца? На тебя это совсем не похоже.       — Мне так надо, брат. Это очень важно. Мне нужно точно узнать: твоя горячо любимая жëнушка скоро вылечится или всë будет так же гнить в своей давно протухшей от той отравы постели?       — Не говори так про Хатидже, Мухсине. Она уже идëт на поправку, — говорил Ибрагим, почти предупреждающим взором испепеляя облик сводной сестры.       — Хорошо, что она поправляется. Тëтя Хафса сегодня прислала письмо. Там она сказала, что зовëт в гости к себе тебя вместе с семьëй. Я там живу, поэтому, как только ты решишь меня выгнать из своего дворца, вы вместе со мной можете отправиться в Манису. Если, конечно, вы вздумаете поехать туда.       — Ну, раз тëтушка меня зовëт, то я просто обязан к ней поехать. Скоро Госпожа поправится, поэтому по этому поводу не переживай. Ладно, поехали во дворец.       — Подожди, Ибрагим! — преградила путь Мухсине. — Ты куда-то собирался?       Пашу всë больше удивляло поведение своей названной сестры, поэтому мужчина не сразу ответил на еë вопрос. Мухсине собственным беспокойным взглядом спрашивала Визиря о том, о чëм тот думает в этот безмолвный миг, а паша будто не замечал хатун, всë раздумывая о причине столь странного поведения женщины.       Но Ибрагим не стал больше что-либо полагать насчëт этого, так как решил, что это, скорее, личное, чем то, что стоит обсуждать и выяснять. Тем более, сам факт того, что Мухсине теперь готова с ним открыто и заинтересованно общаться, просто чудесен, ведь она долгие годы пылала к греку жгучей ненавистью и даже презрением. Пусть его сводная сестра наконец расслабится и перестанет считать Ибрагима своим врагом!       — Да, сестра, мне нужно на уличный базар съездить. Кое-какую вещь забрать. А тебе что-то нужно?       — Да, брат. Мне тоже нужно туда. Понимаешь, я хочу приобрести семена одного цветка, о котором ты мне рассказывал.       — О каком цветке?       — Я названия не помню, но ты говорил, что он принëс счастье твоей супруге. Такой, с сиреневыми цветками. Помнишь?       — Ты о лаванде?       — Да, о ней, — с волнением ответила хатун. И как она могла забыть название своего единственного любимого цветка?       Паша задумался, вспоминая, что вообще продаëтся на том городском базаре. В голове своей мужчина тщательно перебирал все товары, которые он мог вообще встретить, когда туда отправлялся или с Повелителем проверить дела торговли города, или для приобретения тканей, украшений для своей Госпожи и прочих товаров для собственных нужд. Но Ибрагим так и не сумел вспомнить, чтобы на том рынке продавались семена пусть самых примитивных цветов и растений. Визирь понял, что у него так и не удастся помочь сводной сестре, прямо сейчас беспокойным взглядом таращащейся на него, словно уже готовилась убить того, кто не сможет помочь ей приобрести семена этого цветка. Но паша не мог ничего поделать, как бы он сам ни хотел осчастливить свою подругу.       — Мухсине, ты точно решила, что хочешь эти семена?       — Да, хочу, — почти шëпотом ответила она.       Отрицание в мужском взгляде внезапно показалось Мухсине, так что теперь хатун пребывала в совершенно ясном понимании, что собирается ей сказать в ближайшие секунды Ибрагим. Женщина просто застыла что в выражении лица, так и во всех теле. Напряжëнная рука постепенно отпустила ткань теперь уже мятого платья с одной своей стороны, на что Мухсине в эти мгновения было совершенно безразлично. Терпкое волнение вскоре вылилось в нарастающее беспокойство, ноющее в самой глубине закрытой женской души и достающее сейчас до всех вибр сознания хатун. Сердце ощутимо колотилось и, несмотря на то, что излишне томящего бешенства не присутствовало в этот момент в еë груди, Мухсине думала, что названный брат слышит еë частое биение, так как страх услышать то, что совсем изувечит еë позитивный настрой на жизнь без всяких плохих чувств вроде ненависти и презрения, властно управлял женщиной.       Тот цветок, что излечил еë закрытую ото всех душу, сумел занять особенное место в еë сердце Мухсине, словно больше ничего, кроме него, у неë не было вовсе. Тернии женского сознания упëрто подсказывали хатун, что не стоит так сильно расстраиваться из-за простого цветка, которого на свете целое множество, но душа Мухсине не желала давать проходу силе разума. Многие годы хатун думала лишь головой, а еë жизнь происходила только в четырёх стенах, не взирая на то, что у сводной сестры Ибрагима был выбор, чем ей заниматься, как искать своë счастье и каким вообще образом жить. Но только тогда, когда она оказалась в Стамбуле, хатун захотела прислушаться к своей душе. Именно еë сердце привело Мухсине к чудесной лаванде, которая обвила женщину руками необыкновенного благоухания с многочисленными нотками различных запахов, от которых исходила скромная весна, и только в тот момент она почувствовала успокоение и гармонию внутри себя, а также что-то новое, что хатун не совсем знала, каким словом это можно назвать. Ненависть к греку ощущаться почти перестала, и поэтому Мухсине теперь не видела в нëм объект еë собственного уничтожения. Теперь та считала его прекрасным другом, братом, в конце концов, хоть и названным. Хатун хотелось подарить Ибрагиму всю свою душу, открыться ему всем своим сердцем. Она хотела, чтобы он узнал, что лаванда — это самое ценное, что у неë есть. Мухсине желала, чтобы именно в этом городе она смогла приобрести семена гармонии и безмятежности, несмотря на то, что на самом деле это не так уж и важно — где именно их покупать. Женщина не боялась, что паша может еë не понять или даже отвергнуть по причине таких настоятельных просьб. Она была уверена в том, что тот не откажет.       Умоляющим взглядом уставилась хатун на мужчину, в то время как Ибрагим не совсем понимал, что именно сейчас происходит с его сводной сестрой. Вдруг Мухсине резко подскочила, торопливо подбежала к паше и схватилась за крепкие мужские плечи. От собственных прикосновений женщина почувствовала странное напряжение в теле и мыслях, но она не хотела обращать внимание на такие мелочи. Хатун всë углубляла свой волнительный взор в бездонные мужские очи, в беспокойстве осознавая, что эти глаза она бы с радостью забрала себе, чтобы глядеть на них вечно. Но Мухсине, к еë сожалению, не смела так долго лицезреть этот непревзойдённый в данный миг омут, так как пелену слëз она была не в силах удержать от волнения. Женщина прижалась лбом к мужскому плечу от резко нахлынувших чувств, и в это время Ибрагим промолвил в непонимании:       — Мухсине? Сестра, что с тобой? Ты расстроена?       — Пожалуйста, брат, мне очень нужны те семена.       — Так я тебе ещë ничего не ответил. А ты сразу плакать. Ну чего ты?       — Прошу тебя, этот цветок мне очень дорог! Его запах, образ и то, как он на меня повлиял! Пожалуйста, мне очень нужно! — ноющим голосом, не глядя на Ибрагима, она умоляла.       — Да, Мухсине, я не помню, есть ли на базаре лавандовые семена, но мы попробуем их найти. Я тебе обещаю, — сказал Ибрагим, в утешение обняв женщину, что та сразу встрепенулась от неожиданности прикосновений крепких мужских рук.       — Правда? Ты мне не врëшь? — спросила Мухсине, несмело обратив свой беспокойный взгляд на грека.       Мужчина ответил приглушëнным тоном своего голоса:       — Не волнуйся, мы попытаемся их найти. Не сегодня, так завтра.       Женщина негромко всхлипнула, а затем показала на своëм лице щемящую улыбку. Слëзы хатун вмиг застыли, а далее Мухсине сказала:       — Спасибо тебе за помощь. Благодаря тебе я буду неимоверно счастлива!       Хатун крепче прильнула к крепкому телу своего сводного брата, и еë ладони стремительно скользнули с плеч на его спину. Женские рëбра ощутимо толкались о мужские, что для Мухсине еë привычное волнение вмиг превратилось в острое чувство отрады за невероятность данных мгновений, из-за чего она решила, что такого происходить просто не может.       — А разве ты сейчас не счастлива, сестра?       — Ты не понял. Раньше я думала, что счастье человека в спокойствии и полном одиночевстве, когда ты ни от кого не зависишь и никому ничего не должна. Но я обрела тебя здесь снова, брат! И именно у твоего дворца я нашла свой личный талисман — цветки прелестной лаванды, благодаря которым я поняла, что не хочу тебя считать врагом или вообще никем. Я познала душевную гармонию и счастье. Я больше не хочу тебя ненавидеть...       Пока Мухсине всë это говорила, мужчина лишь смог выдать из своих уст смешок в знак понимания. Оказывается, как он понял, его сводная сестра и в действительности теперь не желает отзываться об Ибрагиме язвительными и крайне унизительными фразами, которые на протяжении многих лет звучали из женских уст. Паша не мог знать, в чëм была причина той безудержной злости, обращëнного на него, но Ибрагиму не нужно было это знать, так как ему было просто радостно от одного лишь факта, что его сводная сестра больше не держит на него прежней вражды.       Вдруг хатун чуть отстранилась от Ибрагима, с упоением вглядываясь в тëмное бездонье его глаз. Она всë так же прилегала своими ладонями к мужской спине и даже в это мгновение не могла поверить в то, что происходит прямо сейчас. Мухсине уже не обнимал паша, так как решил, что она захотела вырваться из объятий и сесть со своим названным братом в карету, но хатун всë ещë была с ним рядом и почему-то огорчилась, что Ибрагим перестал держать еë в своих объятьях, тепло-тепло ощущаемых, несмотря на то, что в этом саду было и так достаточно тепло.       В один миг Мухсине плавными движениями вернула свои ладони на плечи Ибрагима, а затем скользнула ими чуть ниже, остановившись на мужских предплечьях. Паша немного непонимающе на ту взглянул, а женщина сразу заметила смущающий взгляд брата, но сразу забыла о нëм, так как именно это мгновение ей казалось самым важным, что может быть вообще на целом свете.       — Брат, — неожиданно шëпотом сказала Мухсине, — останься с нами в Манисе. Пусть всë будет, как раньше. Я знаю, что ты служишь Повелителю, но ты больше не будешь рабом своего хозяина. Мы оба станем свободными. Слышишь? Свободными! — на последнем слове женщина мигом коснулась своими ладонями мужской шеи и силой какого-то странного влечения притянулась к нему ещë ближе, от чего Ибрагим отпрянул в своих мыслях. Паша не стал от той отрываться, так как хотел дать Мухсине высказаться полностью, пока есть такая возможность. — Будем жить вместе с Хафсой-хатун, ни о чëм не заботясь, а потом... Потом мы решим, что дальше делать. Попроси у Повелителя разрешение. Он тебе не откажет.       Ибрагим сразу представил, как было бы прекрасно не служить господам с высокими требованиями, а жить в спокойствии и без принуждений, но покинуть османские земли мужчина бы не смог, так как всë ценное, что ему может принадлежать, появилось у паши именно здесь. И Хатидже Султан он не мог бросить. Да он просто бы не позволил себе так поступить. Ведь как Ибрагим может потерять свою истину, свою единственную любовь? Расставание со своей любимой было бы для него тяжко невыносимо, что там до тоски по прошлому...       Паша так сильно задумался обо всëм этом, что не успел заметить, как ладони Мухсине с какой-то новой нежностью прильнули к его щекам. Ибрагим хотел отпрянуть, но хатун сказала:       — Ты такой хороший человек, Ибрагим. Вряд ли в ком-то ещë я сумею найти поддержку, что ты мне подарил...       Паше польстили такие слова хатун, и поэтому тот улыбнулся уголком своих губ, но его улыбка сразу исчезла, как только нос Мухсине резко притянулся к носу мужчины, в глубине души недоумевающего поведением сводной сестры. Ибрагим уже потянулся к женским рукам для того, чтобы отдалить их от своего лица, но вдруг женщина дотронулась краем своих губ до губ Ибрагима, чуть дрожа от собственных действий. И за секунду Мухсине попыталась впиться в мужские губы, закрыв глаза в волнительном упоении, но не успела довести своë дело до конца, так как паша резко и беспощадно оттолкнул сводную сестру от себя, от чего хатун чуть не упала. Та ахнула от столь сильного испуга и лишь беспокойно смотрела на Ибрагима, толком пока не осознавая, что она только сейчас натворила.