Глава XXX

Любовь... Говорят, это самое прекрасное чувство, какое вообще может человек испытать в своей жизни. Да, это ярко и радостно выглядит, бесспорно! Но ведь далеко не каждый захочет привязаться к другому, при этом потеряв знакомого себя...

Цитата Автора

            Безо всяких грузных и громких каблуков, легкие туфли касались скользких мраморных полов огромного здания, величественного своей архитектурой и особенным предназначением. Мягкая, но достаточно плотная ткань женской обуви ловко схватывала, прижимаясь к каменному покрытию на секунду подряд по несколько раз, крохотные пылинки с него, появляющиеся изо дня в день и никогда не заканчивающиеся. Особа, чья обувь всё скользила по гладкому полу, только что появилась в этом чудесном месте, в том дворце, где долгое время мечтала побывать и не сумела, но уже только лишь до теперешних мгновений.       Не взирая на то, что внутренняя составляющая данного здания не предвещала чего-нибудь сильно волнующего, все равно гостья этого здания не могла убедить себя в том, что ее визит здесь — само обыкновение. Трепет женского сердца чуть отбирал дыхание у черноволосой, зацепившей свой взгляд лишь на том, что появлялось перед ней. Совершенно новое место заставило хатун невольно ахнуть по причине превзойденных ожиданий от увиденного, на что никоим своим видом не прореагировала рыжая подруга гостьи этого здания. Но, тем не менее, все же высокие, прочные каменные стены смогли обеспечить хатун чувство защищенности и некоего вакуума, особого пространства, отстраняющего дворцовых обитателей от всего лишнего, всего того, что могло нанести им урон, что могло разочаровать и отобрать душевное равновесие, которое, увы, не всегда подвластно человеку, хотя тот и способен действительно на многое. И это чувство, чувство мнимой безопасности, было особенно необходимо для гостьи в сегодняшний день. А лучше — целую вечность.       Пришло мгновение сделать следующий поворот направо — и по эту сторону коридора стали слышны звуки, а, если выразиться точнее, это звонкий, безудержный хохот и беззаботные крики молодых и уж точно невоспитанных девушек заставили Мухсине своим взглядом застыть на спальной комнате дворца, а потом и вовсе остановить свою сосредоточенную на должной прилежности шага ходьбу.       Обладательница рыжих волос, недавно идущая вместе с гостьей, не сразу заметила перемену, связанную с ее теперешним местом нахождения, но спустя несколько мгновений та все-таки отметила себе, что не слышит бесшумного, но сбитого дыхания своей подруги, и поэтому плавно остановила свой шаг, таким же образом обернувшись назад. Госпожа сумела тут же понять причину такой резкой остановки гостьи, но не отправилась устанавливать порядки жительниц гарема, невзирая на жгучее стремление иной раз показать себя и свое место среди других рабынь дворца. Приятные своей ностальгией мысли заставили Хюррем невольно усмехнуться, ведь она считанные годы назад себя вела таким же образом, даже более бесцеремонно, чем девушки, только прибывшие в этот дворец для Султана.       Неподалеку показался Сюмбюль-ага, забавный евнух, явно испугавшийся появления в этих коридорах любимицы Повелителя. Его скорый, но совсем не действующий на нервы топот был явным знаком для Госпожи, что это именно Сюмбюль, для этого не надо было женщине даже смотреть на него. Шаги этого аги были тихой песней, лад которой рыжеволосой запомнился сразу же, как только она ее впервые услышала. В ту давнюю и дивную пору, когда Хюррем только начинала учиться вести себя так, как подобает делать настоящей справедливой и добродетельной Султанше, славянка, пока еще молодая, заприметила сразу своим любопытным и сомневающимся во всем взором именно Сюмбюля. Она сразу захотела испытать раба для службы себе и никого больше и не зря. Этого человека всегда ценили, с тех самых пор, как только начал тот свою службу во дворце Султана. Ага выполнял свою работу с большой ответственностью и трудолюбием, успевая поднимать настроение окружающим приятным внешним видом, добродушием и уважением к слову всепрощающих господ, что не было никаких сомнений в том, что можно положиться на этого человека.       Все Госпожи были о нем единого мнения из года в год, кем бы важные особы не являлись, чего нельзя сказать о Хюррем Султан. Та прекрасно видела, для чего такая услужливость Сюмбюлю, и поэтому не могла довериться ему безоглядно, из-за чего ага стал реже попадаться рыжеволосой на глаза. Она прекрасно осознавала, кого тот почитает и уважает больше всего, кого боится и чьи приказания выполняет для того, чтобы не получить наказание за неправильное выполнение тех или иных задач.       Только появился здесь евнух - и сразу приткнулось к мыслям женщины ясное понимание, что Сюмбюль с привычной неохотой приблизится к Госпоже, и это Хюррем изменить пока не в силах во времена Валиде и Махидевран Султан, особ, неровно и очень колко дышащих к избраннице сердца Султана Сулеймана. Из-за данного расклада рыжеволосой приходилось идти по зову лишь своего сердца, по наитию и интуиции, которая ее нередко спасала, особенно в те времена, когда в сердце женщины пылал незримый огонь, если кому-то доступный, то одному лишь Повелителю, после которого Александра не стала бы Хюррем. Не было бы той жизни, что сейчас имеет славянка, не было бы того, благодаря чему Госпожа обрела новую себя, любящую и по-настоящему любимую. Султанша ни за что бы не пожелала потерять все ей данное жизнью за последние несколько лет, поэтому Хюррем серьезно задумалась о том, что ее может ожидать дальше.       Получится ли устранить своих непримиримых врагов? Что вообще можно ожидать от окружения, почитаюшего и одновременно недооценивающего Госпожу как цельную личность, способную на добро и сострадание, подлинную добродетель и любовь ко всему миру? Подобные раздумья не мучили Хюррем Султан, а напротив, давали серьезно задуматься о своей жизни: чего ей ждать, что можно сделать для обеспечения истинного счастья и достижения желаемых целей, кого устранить, кого к себе приблизить. Рассуждения о поступках других и своих собственных соответственно были молчаливым, но зато очень надежным проводником на пути к наилучшему и тому, что приносит счастье и истинную благодать: как земную, так и на душевном плане. Да и вообще на всем ее жизненном пути мысли женщины были чудесным помощником для осознания собственного места.       Хюррем не хотела стоять на месте, чего-то дожидаться особенного и свежего посредством эмоций, впечатлений и открытий ранее неизведанного. Султанша приняла решение достичь всех своих целей, дойдя до которых, Хюррем придет лишь к счастью, поэтому, услышав знакомые, тихие, но совсем не внушающие раздражение шаги Сюмбюля, она, по-настоящему оживленная, гордо развернулась в сторону, откуда они уловимо доносились до чутких женских ушей. Вот тут Хюррем и решила, что лучше будет, если именно он пойдет утихомирить рабынь, безжалостно кидающих друг в друга перьевые подушки то ли из шалости, то ли потому, что в голове одни разборки да мечты о почетном месте главной фаворитки Повелителя.       Как только Сюмбюль с еле скрываемым волнением подоспел к обладательнице густых рыжих локонов и учтиво, как подобает настоящему примерному слуге, поклонился, она хитро улыбнулась и одним аккуратным и хитрым жестом руки подозвала его к себе.       — О, Госпожа-а-а! Хюррем Султан... Вы что-то желаете?       — Здравствуй, Сюмбюль. Ты так здесь внезапно появился. В последнее время я тебя редко вижу рядом с собой. У тебя что-то стряслось?       Негодующе выдохнув, Сюмбюль ответил со взглядом, за мгновение устремленным прямо в пол:       — Что Вы, Госпожа? Все хорошо, раз во дворце дела обстоят спокойно. С чего Вы могли взять, что что-то случилось?       — Я интересуюсь, Сюмбюль-ага, для того, чтобы быть уверенной в том, что дворцовые слуги, служащие мне и Повелителю, и правда компетентны, как отзывается о них Валиде. А если так и есть, то тебе я смогу всецело довериться в своих поручениях. Ты же знаешь, что тебя очень ценят. Именно тебе поручают самые опасные и приоритетные задачи. Это ведь правда, ага?       — Да, Хюррем Султан, все верно. Я хочу вас попросить, Госпожа, чтобы Вы не верили всяким притворщикам, которые могут говорить обо мне по-настоящему безусветные небылицы. — Султанша сразу подняла свои выразительные брови, когда в голову пришло осознание, к чему клонит этот евнух (а оно возникло даже раньше, чем тот начал свои краснословные речи). — Они довольно часто говорят, что я не выполняю какие-либо приказы, не слушаюсь их или выделываю всякие пакости. — На одно мгновение женщина улыбнулась. — Но поверьте: такое вытворяют лишь мои враги, которым всего лишь завидно от моего положения в гареме, вот и говорят такие вещи, чтобы сделать себе лучше. Вы же умная женщина, раз Госпожой стали, так что, думаю, Вы меня прекрасно понимаете...       — Да, я тебя прекрасно понимаю, Сюмбюль, — на этом высказывании евнух окинул лицо Госпожи искренне удивленным взором, из-за появления которого Хюррем выдала на губах долю усмешки, видно выраженной несдержанной, но блаженной для самой славянки улыбкой, а потом Хюррем продолжила, чуть раскинув свои гордые плечи, чтобы распрямить уставшую спину, — но разве я спрашивала тебя, что о тебе там говорят и по какой причине? Мне и так известно, что в этой жизни далеко не все сказанные слова являются правдой, а, тем более, у меня насчет каждого, каждого, Сюмбюль, слуги имеется свое личное мнение, как и насчет тебя. Ты очень амбициозен и трудолюбив, а также изворотлив и хитер, если понадобится. Это заслуживает моего личного внимания, ведь так?       — Госпожа, к чему Вы это все хотите сказать? — покосившись на украшенную знаменитым изумрудным кольцом женскую руку, молвил ага в должной для незаурядного случая растерянности. — Я не понимаю.       — Гм, — выдала Хюррем, что означало не скрытую иронию над поведением слуги и вообще возникшей интересной обстановкой дел слуги и Султанши, — что-то с тобой явно случилось. Откуда такое беспокойство? Неужели ты боишься меня?       — Конечно нет, Госпожа. Вас бояться... Ну как же? Вы же родили Повелителю прекрасных шехзаде и очаровательных Султанш! Как я Вас могу бояться? Вы же любимая женщина могучего Государя!.. Так не должно поступать слуге, выполняющему Ваши приказы!       — Так что тогда с тобой происходит, ага? Кто-то тебя надоумил так делать, или в чем тогда дело? Ты как будто не в себе. Я ведь все вижу. Это только со мной так, или же что-то действительно стряслось?       После распросов рыжеволосой Госпожи евнух замолк, так и не решившись что-либо ответить дельное и подходящее для его собственного положения. Взор аги так же был приклеен к женской руке, а потом и вовсе сполз на пол, из-за чего слуга чувствовал себя слабее, чем он есть на самом деле. Сюмбюль укрылся от испепеляющего, лукавого взора Хюррем, но от данного убегания по причине все не преодолеваемого страха тому не стало лучше: все его существо говорило евнуху поднять глаза на Госпожу, чтобы показать хотя бы в какой-то степени подлинную уверенность в поручаемых задачах, но злосчастное «эго» Сюмбюля заставило бояться его обладателя это сделать еще сильнее, так как была велика вероятность того, что Султанша прочитает по глазам все, что Сюмбюль скрывает, все то, что от всей души не хочется ему говорить Хюррем и всем тем, кто с ней как-то связан. Кроме, конечно, той особы, с которой и связана та самая скрываемая правда, вырванная наружу посредством неосторожных действий Сюмбюля.       Госпожа некоторое время просто стояла и молчала, изучая характер поведения аги, но, четко поняв, что именно утаивает от нее этот слуга, поняла, что не ошибалась насчет его двустороннего служения. Это Хюррем хотела исправить, так как не хотела, чтобы Махидевран была вооружена слугами, которым доверяет сам Султан, поэтому продолжила:       — Сюмбюль, я все знаю. Можешь не говорить ни о чем, но хочу поинтересоваться: чего от тебя хочет та Махидевран? Может, у нее есть что-то, чего нет у меня?       — Госпожа, — совсем замявшись, молвил Сюмбюль, — признаюсь, это очень тяжелый груз, Махидевран надо мною слишком властна, чтобы ей не подчиняться. Она грозила меня уничтожить, если увидит и узнает от кого-то, что я служу Вам. Прошу, простите меня, моя Госпожа...       — Ладно, я тебя прощаю, но тогда ты забудешь о ней. О той Госпоже, чьи приказы ты выполняешь. Это очень важно для твоего будущего.       — Конечно, Хюррем Султан, только, пожалуйста, защитите меня от Махидевран Султан, если она об этом узнает, — почти ноющим голосом умолял Сюмбюль, — я сделаю все, что Вы попросите, только не дайте Госпоже что-нибудь жестокое со мною сделать, я так боюсь...       — Да поняла, поняла я тебя, ага. Успокойся. Обещаю, служба у меня тебе понравится. Я в отличие матери Мустафы всегда помню и ценю заслуги своих подчиненных и отвечаю им благодарностью. Первое поручение я тебе даю прямо здесь. Как думаешь, какое именно?       Сюмбюль поднял на один миг заинтересованный взгляд, спрашивая им о предстоящей задаче, а потом сразу же опустил и сказал:       — Говорите, Госпожа. Я Вас внимательно слушаю.       Хюррем довольно улыбнулась ему в ответ. Та с привычной гордостью повернулась своим корпусом в сторону, противоположную Сюмбюлю. Рядом с дверью комнаты, из которой издавался все тот же шум, до сих пор стояла Мухсине. С внимательностью и скорым анализом всего происходящего она наблюдала за действиями неугомонных девушек, так как хатун не приходилось видеть еще ни разу подобного зрелища. В Манисе Мухсине окружали разные люди, но точно не с таким поведением, как здесь, в непозволимо шумном гареме. Девушки не только кидали друг в друга подушки, как обычно делают маленькие дети только для своей забавы, но также и оскорбления в адрес друг другу. Хатун понимала, что жительницы гарема ужасно невоспитанны, но не догадывалась, из-за чего те могли так рассориться, чтобы доставлять друг другу естественную физическую и душевную боль единым комплексом. Мухсине хоть и слышала рассказы про султанский гарем из уст своих знакомых, но про ссоры рабынь осведомлена все равно не была. Сводная сестра почтенного Визиря слушала лишь то, что необходимо знать для того, чтобы быть знакомым с общим видением дворца, а повседневность в него уж точно не входила. Мухсине была по-настоящему рада попасть в это великое место, но никак не ожидала, что увидит что-то подобное. Для нее действия рабынь не являлись каким-то беспредельным ужасом, но вселяли в мысли ощущение большой несправедливости и негодования: зачем тем дерзким девушкам кидаться на тройку скромных и самых испуганных среди остальных? Они же точно не заслужили такое отношение! Гостье дворца жутко хотелось ворваться в женскую бойню и остановить весь этот, вероятно, совсем беспричинный беспредел, но ужасно боялась, что она окажется в таком же положении, что и ни в чем не виновные рабыни, поэтому лишь в мыслях умоляла Всевышнего, чтобы тот вселил хоть какой-то разум в главных учинителей этих беспорядков.       Сердце Мухсине все не переставало толкаться в недоумении от происходящего. Оно жгло адским пламенем, а едкое чувство несправедливости с каждой секундой заставляло осознавать гостью дворца все больше эту реальность, что до каких-либо размышлений не было теперь дела. Вся обстановка давила на сознание хатун, что она пожелала совсем не видеть перед собой неугомонных девушек и заткнуть свои уши чем-то очень крепким и непроницаемым. Мухсине уже норовила отвернуться, сесть на корточки и притвориться глухой, но вдруг неожиданно прозвучал ворчливый голос, ей незнакомый:        — О-о-ой... Это кто тут стоит посреди и наблюдает? Не видел я тебя раньше. Кто тебя сюда впустил? Если это Гюль-ага, то надо тебя отсюда вышвырнуть обратно! И откуда же он таких разных берет... Слушай, хатун, это тебе не проходимый рынок, не базар. Ну-ка признавайся, как ты здесь оказалась?       Хатун сразу же в испуге обернулась и увидела слугу, уж точно недовольного ее присутствием. Мухсине сразу заметила его нахмуренные брови, что вмиг поняла, что здесь никто не осведомлен в ее визите. Мухсине очень хотелось возразить что-нибудь резкое и вредное, чтобы этот слуга знал свое место, но громкие голоса девушек очень отвлекали ее от этой затеи.       Тут появилась Хюррем Султан, та женщина, которая знает о причине прихода подруги любимого зятя Сулеймана. Султанша с предвкушающей улыбкой бросала увлеченный взгляд то на слугу, то на Мухсине. Поняв, что рядом появилась Султанша, Сюмбюль резко повернулся к ней и поинтересовался:       — Госпожа, прикажите мне, что делать с этой гостьей? Ишь, появляются тут посреди дня и смотрят на рабынь Повелителя! Никакого понимания правил поведения, честное слово!       Сюмбюль ожидал чего угодно, но только не следующей реакции Госпожи. Султанша с рыжими волосами весело рассмеялась, а Сюмбюль не смог сдержать своей улыбки, так как смех Хюррем мог заразить практически любого, кому посчастливится стоять с ней рядом. Евнух всем своим сознанием не понимал, из-за чего Госпожа так весело смеется. Может, из-за его собственных слов?       — Ах, Сюмбюль, ты, похоже, не знаешь нашу гостью. Познакомься: это Мухсине-хатун, недавно гостила у Ибрагима-паши, которому она приходится по совместительству сводной сестрой и очень приятной знакомой. О ней знает и наш Повелитель. Прошу не обижать нашу гостью, так как у нее нет никаких обязательств рабыни. Она такая красавица, что мне сразу захотелось назвать Мухсине Великой Султаншей. Думаю, кто-нибудь со мной да согласится.       Хатун не могла не смутиться уж красноречивых для нее слов, прозвучавших из уст Хюррем. Мухсине плавно опустила свой растерянный взгляд на пол, но не на долгий промежуток времени, так как не хотела предстать перед всеми заурядной девицей, не знающей себе цену. Женщина взглянула на Хюррем и улыбнулась с искренней признательностью, а потом с нескрываемым интересом посмотрела снова на любимого слугу всего этого огромного дворца.       Сюмбюль словно и не обратил никакого внимания на заинтересованный взор черноволосой женщины. Окинув гостью оценивающим взглядом, словно выбирая рабынь для Султана, слуга сказал:       — О... Мухсине-хату-у-ун... — попробовал на вкус евнух имя этой женщины, а потом снова обратился к рыжеволосой Госпоже, — надолго ли она у нас пробудет?       — Как прикажет воля Повелителя. Но хотелось бы, чтобы Мухсине пробыла у нас как можно дольше. Думаю, и она бы была не против. Правда же, Мухсине?       — Да, Хюррем Султан, я была бы не против погостить у Вас побольше. Я долгое время хотела побывать именно здесь, — с легкой улыбкой на лице сказала хатун.       — Чудесно, — от какого-то напряжения вздохнув, возразила Госпожа, сияющая всем своим существом, невзирая на тот факт, что на этой особе не было ни единого алмаза и золота: только один лишь изумруд, виднеющийся изо дня в день на ее безымянном пальце, притягивал к себе посторонний взгляд.       — Мухсине-хатун, — обратился к нежданной гостье Сюмбюль, — Вы прибыли во дворец Топкапы, во дворец нашего справедливого правителя, Султана Сулеймана Хана. Надеюсь, Вас здесь все устроит, — он неторопливо и деликатно поклонился хатун.       — Спасибо, ага. Надеюсь, мои ожидания будут более, чем оправданы. Честно признаться, меня не устраивает настоящая обстановка в гареме. Так всегда происходит? Или же... — Мухсине неожиданно для себя самой запнулась, так как внезапно в ее голову пришло осознание, что сейчас скажет что-то нескладное. В мыслях хатун было столько разных образов, такие яркие эмоции были сегодня пережиты, настолько различные по своей окраске, что у гостьи этого дворца время от времени заплетался язык. Чтобы не показать себя, опять же, глупой и нетактичной гостьей, Мухсине соблюдала внимательную и порой неотвязную осторожность при каждом своем слове и движении.       — О нет, это случается лишь иногда. Сегодня как раз такой день. Что у этих девушек в пустых головах творится, чтобы вытворять такое, сложно понять. Никакое воспитание здесь не поможет, только палкой по пяткам! Были же времена, когда именно такое наказание у нас было. Не понимаю, почему его убрали. Я уже устал им вечно напоминать, что фаворитками им не стать, если нет воспитания!       — Ладно, Сюмбюль, прекрати ворчать. Лучше иди успокой как следует рабынь, а мы с Мухсине-хатун отправимся к Повелителю, — сказала Хюррем, удерживая свой немигающий взор на заинтересованной жизнью гарема гостье.       — Как пожелаете, Госпожа, — сказал ага, изобразил неторопливый поклон, полный благоговения и участия в делах рыжеволосой Госпожи, и ежемгновенно ноги почтительного слуги семенным шагом понесли их обладателя в комнату, откуда доносились женские крики и шлепки, случающиеся посредством столкновений подушек и доносящиеся до ушей Сюмбюля лишь изредка и то в те короткие мгновения, когда аге все же приходилось лицезреть подобные стычки теперь далее и целого множества перьев. Некогда в себе уверенный евнух направлялся к самой середине девичьей комнаты и одним краем своего поля зрения видел, как белоснежные перышки разлетались в разные стороны и порой укладывались на борющихся изо всех оставшихся сил и эмоций девушек: этот воздушный пух сначала цеплялся за их волосы, особенно за те, что приходились беспорядочными и распущенными из лени и ощущения неважности опрятности здесь; также эти перышки усаживались на поверхность атласных скучных платьев в сине-белую полоску, но гостили на мягкой, гладкой ткани не очень долго, всего на считанное количество секунд, так как удержаться на такой скользкой поверхности было непросто.       Скоро повернувшись к виновницам всего этого шума, Сюмбюль повернулся корпусом им навстречу. Но не сразу вымолвил он порицающее слово. Ага таинственно и с нескрываемым недовольством, отражающимся в виде опустившихся густых бровей и внимательных, пристальных глаз, наблюдал за всерьез всполошенными девушками и думал о том, как ему лучше будет привести их в прошлое, вседневное состояние тела и ума, невзирая на то, что он прекрасно понимал, как необходимо наказывать этих рабынь, чтобы те в будущем стали бояться делать что-нибудь подобное.       Возникшая ситуация усугубилась всего за несколько мимолетных мгновений. Происходила не только битва подушками. Девушки начали яростно толкаться, на что Сюмбюль отреагировал сразу же, как только это увидел.       Вырывались из уст всплески жгучих своей наполненностью негативными эмоциями фраз:       — Ты! Ты! Ты жалкая! Ты ничтожная! — кричала блондинка из Флоренции, в лихорадке вцепившаяся в подушку, которую рабыня было собиралась бросить в хатун, несмело стоящую перед ней.       — Нет, нет... — судорожно говорила девушка, чьи черные распущенные волосы уже успели серьезно потрепаться и которая испытывала нешуточное волнение от происходящего. — Это ты, ты и есть жалкая хатун! Это ты такая — неудачница и ничего не умеешь и не знаешь!       — Девушки, может, не надо... — мямлила целомудренная шатенка худого телосложения. — Обернитесь, ведь там же... Ну, послушайте меня!       — Надо! Надо! Я ни за что, ни за одно желанное богатство, вам не позволю, даже ради Великого Аллаха и нашего Повелителя, чтобы вы заняли мое подлинное место будущей фаворитки Султана! — с такими громкими словами самая дерзкая из всех девушек и вообще та рабыня, что положила начало всего этого раздора в гареме, резко встретилась взглядом с главным евнухом гарема, чей взгляд не сумел моргнуть даже при данном столкновении. Хатун была по-настоящему обескуражена появлением Сюмбюля в ее поле зрения, что замерла, словно какая-нибудь статуя, олицетворяющая испуганную и искренне разочарованную в себе девушку. Эта рабыня не сдвигалась с места вовсе, но ясно ощущала в то же время, как возбужденно ее сердце, громко говоря своим трепетом о рвении хатун убежать, скрыться и забыть все недавно произошедшее. Напуганная молдаванка незаметно для себя притянула резким образом к своему лицу аккуратные, мелко дрожащие ладони, некоторые мгновения назад принимающие усиленное участие в битве. Так было легче рабыне затаиться и не контролировать последствия ее отчаянных действий.       — У-у-у-у-у-у... Зейнек-хатун? А ну-ка шаг вперед! Сюда, прямо, — скомандовал ага.       Молдаванка все еще стояла посреди девичьей комнаты с ладонями, тесно прижатыми к лицу руками. Но услышав наказания Сюмбюля, она сильно вздрогнула, словно Зейнек облили жутко холодной жидкостью. Это возникло от стремительного осознания грядущего наказания, из-за чего хатун все больше проникала в окружающую ее действительность, — земную, то есть, такую, какой доносится она до ума человеческими слухом и зрением. Все же она, не взирая на реальность, не упускала случая и дальше прятаться во тьме.       Но долго застревать в созданном вакууме не получилось. Внезапный толчок сразу нескольких женских рук немедленно спровоцировали молдаванку вылететь навстречу Сюмбюлю, освободив при этом лицо для того, чтобы не упасть.       — Ну посмотри на нее, на непослушную! Стоит и закрывает лицо! Что это вообще такое? — бранил рабыню Сюмбюль вместо того, чтобы что-то предпринимать дельное.       Вместе с девушкой теперь стояла и блондинка, в эти минуты демонстрирующая подлинную уверенность в себе и своей невиновности, из-за чего Зейнек не своей волей напряглась телом и мыслями. Теперь она уставилась взглядом на ковер: хорошо, что на нем есть замысловатые узоры, а то смотреть таким образом вниз было бы намного мучительнее и волнующе — что теперь ждет молдаванку, все еще неравнодушную к своему будущему, хотя последствия возникшей передряги уже и так вполне очевидны?       В отличие от Зейнек, другая невоспитанная особа находилась в прежней гордой уверенности насчет того, как в будущем сложатся события. Девушка с искренним предвкушением грядущего улыбалась и время от времени оборачивалась в сторону своей подруги по несчастью, чтобы та могла лицезреть ее удачу. Искусственно длинная шея блондинки еще больше мешала молдаванке сосредоточиться на внутреннем умиротворении.       — Это что за неуважение? Не я ли главный евнух дворца нашего Повелителя? В отличие от тебя, Разия слушается меня. А ну-ка взгляни на Сюмбюля!       Зейнек опять дернулась всем телом. Хатун норовила посмотреть на строгого евнуха, но который раз не смогла решиться на это. Девушка прекрасно осознавала, что наделала, и, несмотря на то, что хотела заполучить самое выгодное для себя положение, какое только может быть в ближайшие минуты, стыдилась своего отчаянного поступка.       Большое количество девушек не отрывали глаз от двух девушек, сильно провинившихся. Одна, самая скромная и неравнодушная из всех, пыталась сказать что-то убедительное для Зейнек, но страх выделиться среди остальных ей это не позволил совершить в этот момент.       Сама Зейнек не только испепеляла своим напряженным взглядом узоры на полу. Она стояла теперь и с зажмуренными глазами. Девушке пришлось закрыть их так сильно, что сама перестала думать о том, что натворила. Данная защитная реакция помогла ей думать о том человеке, из-за которого все это и случилось, — о Повелителе.       — Я знаю, что вы наделали. И прекрасно это видел. Я не собираюсь спрашивать всех вас о причине всего этого раздора, поэтому живо убираться! Наказание не отменяется: не будет в этом месяце жалования!       Блондинка не удержалась, чтобы не спросить:       — Сюмбюль-ага, а Зейнек? Вы что, не заметили, что все ее поведение странно? Пусть ее накажут как следует: она же хотела прислуживать Элмас Султан! Пусть она и дальше останется с рабынями, которых никто не замечает и не любит, а я буду вместо нее теперь. Она же заслуживает такого наказания. Не правда ли?       Ага с внимательным взглядом слушал Разию, а потом, когда та закончила говорить, посмотрел на Зейнек, которая все так же молча глядела в пол, уже не жмуря усердно глаза.       — Зейнек-хатун! Быстро за мной! — позвал за собой евнух.       Рабыня в этот раз послушалась, но все так же не смела смотреть на строгого слугу. Сердце все бешено колотилось, осознание грядущих упреков сводило девушку с ума. Зейнек шаркала туфлями с мягкой подошвой по полу и не торопилась приближаться в эту же секунду к Сюмбюлю, потому что теперь знала: не избежать ей теперь наказания из-за продуманной Разии.       — Я не буду ждать, хатун. У меня и так много обязанностей и без вас!       Зейнек, когда только приблизилась к Сюмбюлю, поняла, что стоит прямо у двери, открывающую взор на коридор гарема. В голову девушки сразу же пришла желанная и привычная за последние месяцы мысль, что перед ее глазами может оказаться сам Султан, в которого хатун сумела отчаянно влюбиться. Образ государя моментально предстал перед ней, только в воображении, и Зейнек теперь забыла о каком-либо волнении и страхе.       Но только речи Сюмюля смогли вернуть хатун в подлинную действительность:       — Зейнек-хатун, ты разочаровала меня. Ведь Хюррем Султан неоднократно замечала тебя как примерную рабыню. Что-то с тобой случилось?       — Ага, я... Я бы не хотела говорить об этом, так как мне очень стыдно. Поверьте, я не хотела этого делать, это все мои эмоции, если вообще можно так сказать...       — И-и-и-и-и, — протянул по обыкновению Сюмбюль, — как же ты собираешься служить Элмас Султан, раз не можешь следить за собой? Ишь, нашлась неженка! Ой, я не могу!       — Ну ага, это же правда! Вы сами знаете, что я здесь самая младшая! Я еще не научилась владеть своими чувствами...       — Знаю, что это за чувства. Я все слышал, если ты не знала.       — Вы слышали? Нет, Вы не могли... Что мне теперь делать? Теперь все узнают об этом! Пожалуйста, не рассказывайте никому, ага...       — Да не буду, не буду. Будь спокойна. Тем более, не ты одна желаешь быть на месте любимой женщины Повелителя. Только наказания тебе не избежать. И посторонись Хюррем Султан. Никакая рабыня рядом с Султаном с ней не сравнится, так и знай.       Девушка неловко кивнула в ответ. Ага через мгновение исчез, словно его здесь и не было. Рабыня, которая недавно была отчитана, несмело обернулась, чтобы посмотреть на девушек, намеренно с шумом обсуждающих Зейнек.       Не прошло и двух секунд, как она вернула свой взгляд на совсем пустой коридор гарема. На глаза девушки наворачивались горькие слезы. Как она могла так поступить? И тому ведь причина жалкая — пустые мечты о месте фаворитки Сулеймана Хана.       «Это же ведь глупо, глупо! Хочу вернуть все назад!» — не могла никак успокоиться Зейнек, хотя прекрасно знала, что возможности вернуться в прошлое и все-все исправить у нее уже нет. Рабыня желала, чтобы ее любили, и не кто другой, а человек, который девушке дорог и которому она дорога сама. Хатун сосредоточилась лишь на своих чувствах, за что и поплатилась.       На один миг Зейнек показалось, что на полу перед ней не что другое, как две золотые монеты, которые обычно вручают в виде месячного жалования девушкам. Девушка решила, что ей показалось, поэтому два раза мотнула головой.       Но монеты все там же и прежним образом валялись на полу. Похоже, кто-то их уронил или не успел забрать вовсе. Молдаванка бы взяла в ту же секунду себе эти акче, так как не видать ей вместе с Разией жалования в этом месяце. Но подумала, что стоит оставить их кому-то другому, более в этом нуждающемуся и заслужившему дополнительное жалование. Зейнек решила, что так ей и необходимо поступить - оставить монеты на прежнем месте.

***

      Две женщины — черноволосая и имеющая свои рыжие — направлялись к покоям Султана Сулеймана. Они шли не поодаль и не друг за дружкой, а сплошь параллельно и вовсе не ощущая какого-либо стеснения. Походка счастливой славянки была такой же властной, гордой и уверенной, а шаги гостьи этого дворца — легкими и воздушными, словно у Повелителя в комнате их обоих ждет какая-нибудь очень ценная награда. Женщины время от времени переглядывались, Хюррем во время этой игры не могла удержать себя от смеха, который означал, насколько для нее было важно присутствие Мухсине во дворце. Госпожа с каким-то странным намеком смотрела на хатун, а гостья никак не понимала, что содержал взгляд женщины с рыжими локонами: Мухсине полагала, что Султанше важен факт того, что у паши есть сводная сестра и по совместительству подруга.       Мужской образ каждый раз заставлял женщину впадать в нежеланную дрожь и краснеть, все лучше осознавая произошедшее, поэтому хатун перестала гадать, для чего она здесь вообще оказалась. Вопросы хатун уже не мучили, беспокойства совсем не было, так как Хюррем теперь олицетворяла для Мухсине ее личную спасительницу, «луч света в темном царстве». Обе женщины шли спокойно и непринужденно по направлению к господским покоям, предвкушая каждая свое.       Проходя по Золотому пути, Мухсине начала понимать, что всего несколько мгновений осталось до той сладкой минуты, когда она вместе с Госпожой окажется среди убранства самого Султана. Данная мысль вбирала гостью в сладкую дрожь и позволяла женщине чувствовать истинно настоящее. Мухсине старалась запомнить каждый момент, каждое ощущение, каждую свою мысль, каждое собственное движение и движение ее очаровательной спасительницы вопреки всем не ожидаемым обстоятельствам жизни.

***

      Еле заметный проблеск света объявился незванным гостем в господских покоях с убранством, предназначенным для Султана. Этот нежданный отсвет в один миг коснулся сначала до колец и бриллиантов, выполненных умелыми руками, а затем до аккуратно подстриженных волос самого Повелителя. Заметив это, мужчина высокого статуса весело усмехнулся, заставив рыжеволосую женщину который раз оживленно и беззаботно, будто вся ее жизнь состояла лишь из прекрасного и радостного, засмеяться. Черноволосая гостья тоже рассмеялась, но не так открыто и непринужденно, как спасительница ее обеспокоенной души. Мухсине все это время улыбалась и не только потому, что она была настроена на то, чтобы выглядеть в гостях прилежно. Новая подруга Султанши и вправду была рада лицезреть перед собою изящную мебель вместе и радостных мужчину и женщину, попивать сладкий щербет и радоваться жизни, несмотря на то, что сейчас она состояла из теперешних мгновений.       Во время того, как Мухсине с интересом поглядывала на интерьер обширных покоев, из разума гостьи все не выходили мысли о том, что она, как оказалось, не видела даже большей части мира, не сумела ощутить всю эту необъятную жизнь. Вид этих покоев Мухсине был настолько незнаком, что хатун почувствовала себя очень и очень неловко.       Но хатун хотела в эти золотые мгновения полностью прочувствовать настоящее и ощутить осознание собственной живости, ни на что не взирая, поэтому стала опять обращать внимание на состояние ее разума и тела, ставя в приоритет тепло, исходимое от высоких стен главного помещения обширного дворца. Дорогое убранство словно укутывало здесь обедающих в отличный от всей подлинной действительности затаенный мир, возникало ощущение, что те стены, что были разрисованы искусным орнаментом известных восточных мотивов, прочно затеняли чужие образы, с ловкостью и умом отбирали потустороннюю информацию и пропускали в эти покои лишь самое важное и необходимое, лишь тех персон, что способны доставить государю важные известия. Вся мебель отвечала запросам любого Султана и даже Шехзаде, вне всяких сомнений пребывающего в грезах о возможном будущем правлении династией. Каждая вещь, каждый оттенок приковывали взгляд внимательной Мухсине-хатун и позволяли ей с легкостью и порой даже вне своей воли направлять собственные думы в сторону лишь внешней оболочки теперешнего бытия и не придавать какое-либо значение случайным, но столь нежеланным вопросам о прошлом. В отличие от ее прежнего состояния, душевный склад женщины в эти часы был совсем иначе. Теперь контролировать собственные мысли и эмоции у Мухсине получалось неожиданно превосходно.       Но одно оставалось неизменным в ее состоянии — гостья султанского дворца по-прежнему ощущала усиленные толчки в груди. Мухсине делала попытки остановить частые прыжки ее неугомонного сердца, но этого не выходило по причине, видимо, острого характера недавних переживаний. Хатун хотела это исправить, но не стала этого делать, так как теперь такое волнение ей стало даже нравиться: важный визит теперь был еще более проникновенным в женские мысли.       Мухсине не переставала испытывать наслаждение от разглядывания богатого убранства, из-за чего почти перестала обращать внимание на слова Повелителя и Госпожи. Поэтому хатун не сразу расслышала фразу рыжеволосой:       — Мухсине, поешь-ка пахлавы с фисташкой. Обещаю, тебе понравится.       Невзирая на то, что хатун сумела отвлечься от обеда, через секунды две до черноволосой женщины все-таки дошли слова Хюррем. Спустя мгновение Мухсине посмотрела на блюда, предложенные Султаншей. Гостье жутко хотелось есть, но та ответила притворством:       — Спасибо, Хюррем Султан, я не голодна. Тем более, это слишком много для такой гостьи, как для меня. Простите, если обидела Вас.       — Очень зря ты так относишься к себе, Мухсине, — возразила Хюррем, приветливо улыбаясь. — Ведь ты являешься нашей гостьей, а это значит, что мы тебя очень ценим. Я же правильно говорю, Повелитель?       — Да, Хюррем. Все верно, — дал ответ Сулейман с одобрительной улыбкой, только что выпив один глоток сладкого щербета из малины. — Но если Мухсине-хатун и в самом деле не голодна, думаю, не стоит ее заставлять.       — Как скажете, Повелитель.       — Мухсине, я вижу, тебе понравились покои. Ты, наверное, никогда не видела подобного, — эти слова Султана вызвали у хатун смущение, что ясно отразилось на слегка покрасневших щеках женщины.       — Да, Повелитель, мне очень нравится. Глаз не могу оторвать. Всегда мечтала побывать в подобном месте, но никогда не думала, что сумею оказаться в покоях самого Государя нашей великой империи.       — Как видишь, это вполне возможно. Мечтать — это полезно. Иногда, когда мечтаешь, ты настраиваешь себя на то, что это ни за что не сбудется, но часто у судьбы есть свои планы на это, даже если не веришь в желаемое. Бывает, что, столкнувшись с тем самым нереальным в действительности, начинаешь сильно жалеть об исполнении твоей мечты. Но чаще всего это позволяет поверить в себя и в то, что в мире есть справедливость. Поэтому иногда стоит раскрасить свои грезы, чтобы понять, что ты действительно хочешь от жизни.       — Вы так красиво рассказали о пользе мечты, — чуть задумчиво сказала гостья дворца. — Откуда Вы, Повелитель, все это знаете? Неужто это взяли из какой-то книги, а я о ней не знаю? Когда я слушала Ваши или чужие умозаключения о мечте, я сама захотела что-нибудь сказать подобное...       — Хм. Я читал много разных книг. Но сказанные мною слова взяты не из конкретного произведения. Во многих книгах говорится об этом и не только об этом. Учебники философии, сочинения Сократа, Платона, поэма Данте Алигьери, книги Никколо Макиавелли, — во всем этом есть возможность найти необходимые для тебя и полезные для развития государства мысли. Есть множество разных книг, в которых говорится о том, что важно каждому из нас, поэтому говорить о них надо долго. Но если тебе нужно, то Ибрагим всегда подскажет тебе, что прочитать для своей пользы. В этом деле он точно умнее, чем я.       Мухсине видно вздрогнула, как только она услышала одно только имя — Ибрагим. Последние слова Султана хатун не восприняла каким-либо образом, потому что после одного названного имени Мухсине ощутила себя не на своем месте, а точнее, на прежнем, том, на каком она была сегодня до самой встречи с Хюррем Султан. Черноволосая гостья, не сразу сообразив, что нужно ей сделать, чтобы избежать расспросов о странном женском поведении, просто натянула на себя улыбку и тупо посмотрела на свою ладонь.       — Все хорошо, Мухсине? Меня напугали твои слова?       Хатун разинула рот, не сразу поняв, что ответить.       — Если тебя напугал список книг, из которых берутся важные мысли, то не переживай: у тебя еще достаточно времени, чтобы их все прочитать. Тем более, тебе же выбирать, что тебе читать, а что нет.       — Я поняла Вас, Государь. Просто я очень сильно переволновалась из-за визита у таких важных людей. Простите, если Вас смутила.       — Что ты, Мухсине-хатун? Все хорошо, — хотела успокоить подругу Хюррем.       — Да, Хюррем права. И больше не волнуйся. Чувствуй себя здесь как дома.       Мухсине мягко кивнула, так как чувствовала, как у нее заканчиваются силы совладать своими чувствами. Хатун вспомнила, что изысканность интерьера может помочь ей хотя бы на какое-то время притупить теперешние эмоции, но, взглянув снова на разукрашенные стены, негодующая гостья еще больше сосредоточилась на боли воспоминаний.       — Мухсине, с тобой все нормально? Тебе жарко? — участливо поинтересовалась рыжеволосая Султанша.       — Да, Госпожа. Здесь мне почему-то душно. Я пойду умоюсь, если Вы, конечно, позволите, Повелитель.       — Да, конечно, Мухсине. Иди, я даю позволение.       Хатун плавно поднялась с бархатной подушки, материал которой теперь был не так важен, как потребность женщины быстрее отсюда уйти куда-нибудь, где ее точно не тронут. Мухсине несмело поклонилась, чуть задумываясь о том, какие мысли могут постигать в данный момент Сулеймана и его любимую женщину. Оба кивнули на прощание, а гостья в еще большем волнении отправилась за пределы покоев, которые, как оказалось, лишь своей оболочкой сумели внушить Мухсине полную безмятежность и отсутствие каких-либо забот. Мысли хатун теперь смешались в одну кучу, Мухсине не знала, куда идти, а тем более, об открытых местах, где есть хотя бы малая часть свежего воздуха, та была не осведомлена совсем, поэтому сводная сестра Ибрагима просто прислонилась к случайной стене, даже не убедившись, что никто поблизости не заметит ее.       С суетливо колотящимся сердцем Мухсине восстанавливала взаимосвязь всего произошедшего и поэтому все больше не понимала, как ей все исправить или навсегда забыть, так как ее чувства были слишком ясны для того, чтобы их просто-напросто принять и радоваться жизни. Не хотела хатун любви, не думала, что это произойдет так скоро. В ее голове мгновенно прозвучало название любимого женского цветка с сиреневыми лепестками, который мог помочь и в этот раз забыть все плохое. Но Мухсине внезапно поняла, что, если бы не лаванда, то всего этого бы ни за что не случилось.       «Но не может же быть такого, что я сама влюбилась в этого человека. Ведь я же не хотела!» — толкались друг в друга противоречивые мысли черноволосой хатун, оказавшейся теперь без всякого выхода. Так она думала.