*

      В далёкой стране меж горных вершин солнце извечно начинает свой ход. Лучами играет на островах, задевая макушки зелёненьких рощ. Затем ускользает на юг, щебеча у подножья бедных холмов. А позже стучится во врата: меж северных дорог ему играться пора. Макушки деревьев, перезвон ручейков, шуршание листвы пожелтевшей, бутоны и бег облаков — всё в той стороне чудной прекрасно. Героев полна тихая земля, но остыли булаты, стрелы все сломаны, и только лишь ветер вольно гуляет по полю. Тайнами тёмными укутаны горы, заговоров тучу сплели пауки, скрывались в тени ночные сыны, а ныне лишь виден слабый отклик зари. По утру новый день прибежит, одарит он каждого чашей своей, и только лишь флейта упрямо молчит. Ей бы песню поведать о славе и битве, что самураи и солдаты прошли. Да только тайну сякухати хранит: память о боли не так просто забыть.       Последний игрок, кто касался устами, сном спит тревожным в земле. Век его был полон мук и крови, путь он избрал себе в тени. Много тернистых дорог герой сей прошёл, да только от судьбы не ушёл. Настигла участь юнца: взмах лезвия, и растерзана плоть, кровью багровой прочерчен узор. Всё стихло, и голос сродни листопаду не расскажет днесь ничего. Угас огонь в тёмных глазах, не дышит он грудью, и только ветер шумит в волосах…       Есть легенда о любви, что не знает преград, мужестве, что всех сберегло, и предательстве, чью кровь смыть не дано. Боль своё отражение в рифмах нашла, сплетаясь кровью, слезами в звучании слов. Дрожание тринадцати шёлков не тревожит боле покой, алым узором покрыто дайсё. Лишь только отголосков призраки внемлют прошлому зову: их покой уготован горением скрученных трав.       В том крае далёком гейша жила, красотой манила, поступь легка. Взгляд угольком, макияж безупречен, шаг за шагом, движения ритмичны. Тропинка судьбы поворотами шла: в далёкие места она забрела, да выбраться только, увы, не смогла…       Природа коварна, узы сильны: кицунэ обернулась в ночи. Крики, погоня, распри, ножи — страшно девице в тени. Что делать — не знала. Отчаяние искру надежды зажгло. Преступник не страшен, выбрался, спас. Обогрел, приютил и с собой забрал. Нарушил ли клятву? Едва ли сирота звука издаст. Магии сторону тяжело принимать, навыки гейши начала забывать. Превратилась в чудесную деву: заманит красотка в сети свои, и жизнь скоротечна теперь. Местью и долгом грудь восполнилась, режет и рубит, не жалея ножей. Иллюзий коварство не просто развеять, огонь обожжет, сюрикен разорвёт.       Из майко в синоби-лису превратилась игривая. Заказ жизни своей воплотила в действительность: привратник убит, кицунэ рада. Дорожки кровавые к цели умыты слезами потерь. Но как бы внутри не болело, к жизни, увы, не вернуть. Путь домой был печален, Кадзу угрюм. Лишь времени было подвластно лечение сердца, души. Любовь свою песню сыграла, залечивая раны. В Мэй спасение нашёл всем кошмарам, лисица нежностью стала полна. Окончен был траур, оплаканы ныне друзья. Пора начинать новый бег и надежду в святые небеса направлять.       Наставниками лучшими жизнь одарила: Сумико красоте обучила, Наито в совершенство ввели. Ручка больше не дрогнет при виде клинка, поступь игрива, умом холодна. На благо клана трудится кицунэ: нет места врагам. Напарником верным стал ей игривый, что орудие под тонкие пальцы умело собрал. Кинжал в рукояти, сюрикен опасно блестит, кото умело скользит. На тихое «Научи» молча кивает и за собой увлекает. Навеки запомнит каждый урок: Кадзу рядом стоит и умело ведёт. Руку придержит, клинок наведёт, через преграду отводит, темпа не сбросит. Суровый учитель, но награда прекрасна — из гейши в синоби сумела вспорхнуть.       Содружеством новым земли империи ныне полны. Их танец коварно красив: взмах веера, и ты точно убит. Союз гейши и синоби судьбу всех определил, стоило только на порог дома тихонько ступить. Заказ клану один за другим верные супруги исполняют в тиши: она манит, он исполняет, она гонит, он убивает. Её колдовство затуманит рассудок, навыки синоби загонят врага. Тело исчезнет в костре на рассвете, закат уже дома разделят.       Окраина деревни неприступна, вольна. Узких троп паутина меж холмов пролегла и дом на обрыве надёжно сокрыла. В молчании движутся фигуры синхронно вдвоём, им слова не нужны, ведь сердца в унисон. Лишним вопросом иль жестом не нарушит его медитаций покой, вместе разделит тиши перезвон.       Союз многогранный уготован высшими знаками. Судьбы исполняют любви договор, доверяя слепо сполна. Меж ними устой: друг за друга стоят твёрдой скалой. Мотивы и жесты, мысли и тайны — нет меж ними тени сомнений. Верны друг другу, в неге утопают, чувства сокрыты — они не для глаз. И всё бы прекрасно для новой Наито, если б врага не имела в тени.       Премудрый Такао: не со всем он согласен, угрюмо молчит. В сердце холодном погибает любовь. Он Мэй возжелал, да только угроза уж явно ясна. Колдун план удумал давно: брата названного из клана бы прочь, а лисица разделит футон. Да только задания становятся всё проще для них, коварством придётся девицу заполучить. План долго зрел в прядях седых, искусством обмана придётся ловушку плести.       Сети расставил для Кадзу с лихвой, совесть теперь несильно чиста. Но муки души не так просто услышать. Что толку? Сам ведь решил. В яму сбросить тело убийцы должны. Не трое, а двадцать, и всё хорошо. Лисица пойдёт по дороге другой, а после в Такао спасение найдёт.       Прощались спокойно, не чуя подвоха. Не видели меж зелёных стволов ни врагов, ни серебра. Синоби направо вмиг убежал, Мэй же прямо уверено скоро пошла. Но сердце не просто, увы, обмануть. Учуяла лисица подвох и тут же рванула вперёд. Картина ужаса перед глазами всплыла: смерть уж близко к нему подползла. Сражался Кадзу отважно, врагов не щадил, но лезвие коварное к себе подпустил. Не думала долго и прыгнула враз: собою прикрыла, спасла.       — Глупая, что ты творишь?! — злой голос кричал, врагов отбивал.       Месивом красным укутана роща, тела порезами полны. На уставших ногах плетётся Кадзу к любимой: лежит без сознания в тиши. Кровь из раны бежит, душу из тела быстро уносит. Губы шепчут неразборчивое «Прости», и вздох последний горит. Угасла лисица, нет больше Мэй. Яду клана теперь не достичь. Малютку девицу к груди прижимая, Кадзу рыдал. Погибла, спасая, к живым отнесла.       — Сильная, храбрая, смелая, зачем же ты так? Неужто жить надоело? По что жертвы напрасные? Кому душа моя ныне сдалась?       Всё в мыслях, на деле тело любимой к груди прижимает. Не замечал он течение минут и часов, просто и тихо об отомщении просил. Враг его седовласый появился позднее — душа потери не вынесла. Всё понял Кадзу тогда: брат названный оказался гнильём. Зачем? Почему? Ответы ясны: зависть-порок до могилы гейшу довела.       — Тебе битвы не вынести. Кадзу, прости, — глаголил дзёнин. — Они постарались, ты еле стоишь. Уходи из деревни ты прочь, нам вместе теперь не пожить.       — Наставления ты оставь эти здесь, тебе смерть уготована мной.       В поединке страшном сошлись два синоби отменных: магии переливы, ножей ярких свет. Сражались что есть мочи, насмерть стояли. Судьба их сложилась ужасно: друзья стали врагами. Кровью клинки осветились, лезвие светит, руны сияют. Бились долго, тела истязали. Кричали друг другу:       — Сдавайся, ты побеждён!       — Нет мне покоя, покуда ты не мёртв.       Два друга, два брата, два синоби. Ужасный итог: магия сил лишила дзёнина, Кадзу едва ли дышит. Порезы кошмарны, плоть вся видна. Последнее па Такао чертит, и будет соперник теперь побеждён.       — Умри же, — заклятье пущено в сердце. Синоби с трудом тяжким дышит.       — За что? — губы шептали тихонько, отчаянно ищет подмоги.       — Она для тебя была хороша! Я любил её крепко, безбожно, как никто не посмел бы. Ну, а ты? Взгляни на себя! Куда тебе, Кадзу, с гейшей порхать? Ей нужен был кто-то другой, сильней, посмелей. Мэй ведь птицей вольной и гордой была, а ты обычный синоби.       Подобно павлину Такао ходил, и оружия блеск он вмиг пропустил. Холодное лезвие коснулось груди, сердце уж замерло, нет иного пути. Схватился за грудь, бинты не сдержали ручья. Пал на колени, звонко смеясь:       — Увидимся вновь, — и простился колдун, с улыбкой жестокой в мир иной уходя.       Враг пал, окончен сей бой, но рана меж рёбер велика. На коленях Кадзу к любимой склонился, но слов нужных, увы, не нашёл. Лишь только ко лбу прикоснулся губами и рядом с ней опустился.       Роща бамбука телами полна, окончен сей бой, победа грустна. Время сокроет прошлого раны, герои обитель найдут. Забудутся подвиги, имена сотрутся в пыли, и только ветер расскажет о тех, кто сгинул в тени. Про любовь сложат песни, стихи, и после артисты расскажут: в далёкой стране меж горных вершин гейша жила, в объятиях супруга покой обрела…