Часть 1

Когда Локи был так молод, что едва достигал колена Одина, он этого не замечал. Дни, которые он проводил с отцом и Тором в саду их матери, были теплыми и любящими, воспоминания всё ещё были драгоценны, несмотря на то, насколько искаженными горечью они стали. Их мать читала им вслух, делая паузу всякий раз, когда мужчина говорил в истории, чтобы она могла показать страницу их отцу, и он мог обеспечить им голос воина. Локи и Тор гонялись друг за другом по тропинкам и траве, их мать вздыхала, а отец смеялся, когда их прекрасная одежда покрывалась грязью. В те дни, когда шёл дождь, они сидели на крытой террасе — редкий момент, когда Тор был вынужден играть в тихие струнные игры, сидя напротив Локи на полу, пока они слушали всякие песенки. Каждый раз отец приносил с собой три яблока, свой любимый плод, которым он делился со своей семьей. Одну он отдаст жене, другую оставит себе, а последнюю поделит на сыновей, по половине каждому. А потом Локи медленно подрос, как это обычно делают дети. Он не был уверен, когда впервые понял, что ему всегда дают второй кусок яблока, но он знал, что нахмурился, сдвинув брови, когда он смотрел на свой кусок, чтобы не смотреть на Тора. Это была глупая вещь, о которой не стоило беспокоиться, и являющейся, вероятно, неправдой в любом случае. Стоило бы, наверное, отмахнуться от этого, скорее всего, обстоятельства; они проводили вместе такие вечера теперь только раз в месяц, и поэтому, возможно, он забыл те времена, когда ему давали первую половину. За исключением того, что, как только он это заметил, было трудно игнорировать, поэтому тихий уголок разума Локи следил за этим моментом с того дня. Всякий раз, когда отец доставал яблоко и нож для чистки овощей, он ждал, думал про себя: «может быть, сегодня тот самый день», — и был снова и снова разочарован. (А ещё, как он понял столетия спустя, было довольно интересно, что никто не заметил хмурого взгляда беззащитного ребенка. Ему сделали подарок; это должна была быть улыбка.) Но он ничего не сказал, изо всех сил стараясь отмахнуться. Это было достаточно легко для мальчика, который был едва выше талии своей матери. Это была просто привычка его отца, просто побочный эффект того, что он давал им половинки яблок в течение многих лет. Это ничего не значило. Это было просто яблоко. На какое-то время этой линии рассуждений было достаточно. На какое-то время этого было достаточно, чтобы сказать, что это просто привычка. Что его отец ничего не имел в виду. Локи отличался от Тора — это было очевидно и немного болезненно для ребенка, который мало что понимал в мире, — но это не делало его слабее. Так сказала его мать. И его мать была права во всём (по крайней мере в большинстве случаев). А потом, вскоре после этого, он понял, что ему дают не только половину яблока, но и половину с сердцевиной. Это было глупо, учитывая все обстоятельства; половина с сердцевиной также была немного больше, что, возможно, делало её лучшей половиной. За исключением того, что у него была сердцевина и дополнительные семена, и если он хотел столько же яблок, сколько Тор, он должен был работать немного усерднее для этого. В тот день он нахмурился ещё сильнее, и на этот раз это было заметно.  — Что-то не так? — спросила его мать, и её собственный хмурый взгляд стал зеркальным отражением его.  — А? — вскинул голову Локи, затем одарил её улыбкой. — Нет, я просто подумал… — он изо всех сил пытался найти что-нибудь, чтобы дополнить ложь, — но всё в порядке, — закончил он. Мать внимательно посмотрела на него, и Локи внезапно почувствовал прилив стыда. Он не должен был лгать ей — она ведь могла бы дать совет или утешить его как-то, — но он также не мог заставить себя сказать, что расстроен из-за яблока. Это был подарок; он должен был улыбнуться. Он отвернулся от неё и откусил половинку яблока, наблюдая, как его отец, смеясь, пытался научить Тора некоторым упражнениям, к которым, как сказал их мастер оружия, они ещё не были готовы. Тор отбросил свою половину яблока на траву в пользу внимания их отца, и Локи не мог решить, что беспокоило его больше: то, что Тор мог так легко выбросить что-то особенное, или то, что он заботился достаточно, чтобы чувствовать себя кислым из-за этого. К счастью, мать больше ничего не сказала, притянув к себе мужа и второго сына, чтобы продолжить чтение вслух. Локи изо всех сил старался подавить это чувство и сосредоточиться на её словах. Не было причин волноваться из-за яблока, когда его отец вернулся к объявлению диалога трех разных воинов в истории между рассказом его матери, каждый из которых дал какой-то нарочито глупый акцент или другой. Но потом его мучило, что ему не только в обязательном порядке дали вторую половинку яблока, но и дали сердцевину. Это не должно было ничего значить — это было всего лишь яблоко, — но он не мог отделаться от мысли, что это имеет значение. Сначала он продолжал искать этому оправдания. Это была привычка. Это была случайность. Наверняка были времена, когда ему давали первую половину. Он просто не мог думать ни о чём другом. Или, возможно, он пошёл первым, проводя время с отцом на других мероприятиях — за исключением, как он теперь понял, довольно немногих из них. Их отец был занятым человеком, королём, и именно поэтому их совместные вечера были драгоценны в первую очередь. Драгоценные, тёплые и любящие. Драгоценные, тёплые и любящие. Драгоценные, тёплые и любящие, за исключением… за исключением того, что Локи занял второе место. Драгоценная секунда, тёплая секунда, и любящая секунда. Однажды утром он проснулся в тот день, когда послеобеденное время предстояло провести с отцом, и на краткий миг почувствовал лёгкую тошноту. Он с нетерпением ждал этого дня, как и всегда, за исключением… за исключением… но это было просто яблоко, оно ничего не значило, и он, вероятно, воображал, что в этом есть более глубокий смысл. Сегодня, подумал он, может быть, ему дадут первый кусок яблока или, может быть, половину без сердцевины, и все его переживания окажутся напрасными. Либо одно, либо другое. Не обязательно и то, и другое сразу. Основная половина первого или добрая половина второго. И то, и другое докажет, что он ошибается. Во-вторых: сердцевина. Насчёт неё Локи сказал себе, что это ничего не значит, потому что это просто яблоко.  — Тор, — прошептал Локи в темноту их комнаты посреди ночи три дня спустя. Тор не ответил.  — Тор? — Локи попробовал ещё раз, чуть громче, глядя туда, где лунный свет отбрасывал тени на балдахин его кровати. Тор что-то сонно пробормотал, и Локи решил, что, учитывая глупость вопроса, который он собирался задать, полусонный брат, возможно, лучше, чем полностью проснувшийся.  — А ты когда-нибудь замечал… — Локи замолчал. Это было глупо, это было просто яблоко, оно ничего не значило.  — Замечал что? — спросил Тор после долгой паузы. Теперь он казался немного более бодрым, более чувствительным к переменам в поведении Локи, когда было темно и тихо, и мир не содержал более интересных вещей, чтобы привлечь его внимание.  — Ты когда-нибудь замечал, какую половину яблока тебе дает отец? — спросил Локи, формулируя вопрос так нейтрально, как только мог.  — Какое яблоко? — спросил Тор, и Локи порадовался, что брат не видит, как он съежился в темноте.  — Когда мы… — Локи остановился, уставился на балдахин, перевел дыхание. — У отца всегда есть яблоко для нас, когда он приезжает, — сказал он. — У него как раз было одно три дня назад.  — О, — сказал Тор, в его голосе явно слышалось замешательство. — А что с ним не так?  — Он разрезает его пополам, — сказал Локи, разделенный между раздражением от необходимости объяснять очевидное и отвращением к самому себе за то, что так глубоко заботился о чем-то, что Тор даже не заметил. — И даёт нам каждому по одной стороне.  — Конечно, — сказал Тор, его замешательство только усилилось.  — Ты когда-нибудь замечал, какую половину он тебе дает? — спросил Локи.  — Зачем мне это? — спросил Тор.  — Потому что… — Локи испустил вздох разочарования, и он не мог понять, на что это было направлено. — Потому что я всегда получаю половину с сердцевиной.  — Нет, — сказал Тор, и у Локи скрутило кишки. — В этом нет никакого смысла.  — Я знаю, — настаивал Локи.  — Отец не сделал бы этого, — возразил Тор с абсолютной уверенностью.  — Но… — Локи колебался; возможно, Тор был прав. Возможно, ему просто показалось. Было нелепо верить, что происходит что-то более серьёзное. Их отец должен заботиться или обращать на них внимание равномерно. Их мать всегда так делала. Она всегда была уверена, что отдаст им всё в равной мере, и если что-то должно было быть неравномерным, обменялась бы, кому что дали в следующий раз. (Это Локи знал только потому, что обращал внимание, а их отец — нет.)  — И в любом случае, — продолжил Тор, когда стало ясно, что Локи не собирается продолжать, — это просто яблоко.  — Я знаю, — пробормотал Локи, крепко зажмурив глаза. Даже Луна в окне заставляла его чувствовать себя незащищенным, как будто его глупость засияла бы, если бы хоть малейший луч света коснулся ее. — Я знаю, — повторил он ещё тише.  — Тогда спи, — приказал предложил Тор, — и не думай больше об этом. Локи замолчал, но не сделал ни того, ни другого. К чести Тора, он заметил, когда Локи снова получил основную половину яблока. Локи старался не смотреть вниз на совершенно красивую половину яблока, которая была подарком, на который он не должен был обижаться, когда Тор поймал его взгляд. Брат нахмурился; его беспокоило, что Локи прав, по крайней мере, в этот день. Или, может быть, Тора беспокоило то, что это беспокоило Локи. В любом случае лицо Тора быстро прояснилось, его улыбка была яркой, как солнце, когда он прыгнул вперёд к Локи.  — Я на самом деле не голоден, — сказал Тор, сунув добрую половину яблока в руки Локи. — Тебе бы и мою тоже.  — Но… — начал Локи, пойманный между неожиданным добрым жестом и внезапно переориентированным негодованием.  — Это хорошая половина, — сказал Тор с преувеличенным подмигиванием, держа свободную руку Локи на яблочной половине. Гнев накатил на Локи волной, а затем стыд от гнева, а затем разочарование от стыда, и вина за то, что он взял яблоко Тора, и беспокойство, что их отец узнает, что делает Тор, и…  — Спасибо, — сказал он, схватив яблоко и одарив Тора слабой улыбкой. Тор просиял, прежде чем броситься обратно в залитый солнцем сад, крича что-то их отцу о приключениях, Ледяных гигантах и, предположительно, все фантазии Тора заканчивались в основном одинаково — убийством какого-то огромного зверя.  — Но это не одно и то же, — пробормотал Локи, наблюдая, как их отец последовал за Тором в сад. Их отец смеялся над Тором, делая нерешительную попытку охладить воображаемую жажду крови. Обычно Локи ценил, когда над Тором смеялись, прямо в гуще событий, чтобы подражать дразнящему отцу. Вместо этого Локи посмотрел на половинки яблок, по одной в каждой руке, и вздохнул; на самом деле он больше не хотел ни того, ни другого, и ещё меньше хотел присоединиться к брату и отцу в саду. Он всё равно съел половину хорошего яблока, хотя бы потому, что их мать наблюдала за ними. В следующий раз, когда они провели день в саду, Локи взял второй кусок яблока, посмотрел на него достаточно долго, чтобы понять, что у него есть сердцевина, и посмотрел на брата, который этого не заметил. Это просто яблоко, повторил он мысленно, и голос в его голове звучал очень похоже на Тора. Ему всё равно было трудно думать о чём-то другом, он грыз краешек яблока, пока мать читала вслух, а отец строил на столе палочками маленькие домики. Это завороживало Тора, он больше сосредоточился на хижинах из палок, чем на истории, пока их мать не бросила читать, и они все получили урок о том, как эффективно организовать лагерь большого охотничьего отряда. Их отец рассказывал истории о своенравных охотах в юности. Их мать давала комментарии о том, какие вещи они не должны пробовать делать (что было почти всё). Тор с энтузиазмом выпытывал новые истории. Локи, глядя на стол, пытался решить, стоит ли спрашивать о расхождениях между тем, что его отец выложил палками домики, и описанием лагерей из книг их матери. Ни то, ни другое, по его мнению, не выглядело особенно эффективным, но, возможно, он что-то упускал. Наступил более спокойный момент в разговоре, когда Локи открыл рот в попытке спросить — это будет беспокоить его намного позже, если он этого не сделает, — и обнаружил, что его слова заглушил Тор. Их отец ничего не заметил, отвечая Тору смехом и подражанием одному из персонажей книги. Но их мать заметила это, прервав Тора и его отца, чтобы Локи мог задать свой вопрос. Тор, казалось, был раздосадован тем, что их рассказы прервали, но их отец был совершенно счастлив услужить.  — Ты действительно должен знать это, — сказал он Тору в качестве мягкого упрека, когда увидел, что тот дуется. — Как же ты пойдешь на охоту, если не знаешь, где поставить палатку?  — Для этого и нужны слуги, — отпустил Тор.  — Когда ты подрастешь, вы с братом могли бы отправиться на охоту вдвоём, — предложила мать. Тор заметно оживился, и Локи почувствовал прилив тепла в том, как они обменялись улыбками. Таким образом, в течение короткого получаса Локи был в центре внимания их отца над Тором. Каждый ответ напрашивался на другой вопрос, пока он не задал что-то, что было слишком близко к авантюрным историям, а затем Тор и их отец вернулись к театру, и практическое любопытство Локи непреднамеренно было отклонено. По мнению Локи, это был хороший день, хотя он и чувствовал себя немного обделенным вниманием. Даже если для этого придётся откусить худшую половину яблока. Это было просто яблоко, и его отец ответил на все (большинство) его вопросов, и Локи наслаждался рассказами об их отце (почти) так же сильно, как Тор. Всё потому, что его брат, казалось, был рад остаться с ним наедине, месяц спустя Тор начал жаловаться на их общую комнату. Что-то сказала Сиф, предполагал Локи, — она ухмыльнулась ему в определенном смысле, пока Тор не смотрел, и хотя Тор, как правило, держал его жалобы к таким вещам, как пришло время для нас, чтобы стать настоящими мужчинами (они не были даже подростками) и ты не даёшь мне уснуть по ночам своим чтением (Локи терпел неудачу духоты, зарываясь в его мех явно, чтобы скрыть его магию огня), это было легко, достаточно прочитать Сиф говорит, что я ещё ребенок, потому что делю комнату со своим младшим братом между линиями (разница в их возрасте была почти точно длиной беременности, не более). (Десятилетия спустя он с некоторым облегчением осознал, что история о первой трудной беременности его матери, в результате которой родился сильный и здоровый ребенок, на самом деле не последовала сразу за историей о второй, более гладкой беременности, которая закончилась ребенком, который был преждевременным и болезненным. Какое-то облегчение. Во всяком случае, хоть что-то.) Но не было ничего, о чём Локи мог бы действительно сказать, чтобы спорить с ним, не звуча точно как плаксивый младший брат, которым, как утверждал Тор, он был. Он решил, что было бы не так уж страшно иметь отдельную комнату, иметь возможность читать без помех, спать с открытым окном, даже когда Тору было холодно, никогда не просыпаться, когда Тор храпел.  — Я согласен, — объявил Локи в тот момент, когда Тор начал жаловаться на следующий день, который они провели с отцом, держа огрызок яблока в руках под столом. Родители обменялись взглядами, и Локи почувствовал, как у него скрутило живот. Он действительно не хотел иметь отдельные комнаты, и взгляд, который бросил на него Тор, погасил злое маленькое пламя, которое сидело в его груди. Но теперь он был предан делу, и поэтому выражение его лица оставалось твердым.  — Ты… что? — спросил Тор в наступившей тишине.  — Я хочу, — медленно, тщательно обдумывая каждое слово, произнес Локи, глядя прямо на Тора, — быть сам себе хозяином. Лицо Тора внезапно осунулось, и Локи почувствовал прилив вины, достаточно сильный, чтобы отвлечься от того, как их отец фыркнул, а мать подавила смех. Под столом он играл с яблочной сердцевиной. Это было глупо — злиться из-за того, что Тор хочет пространства. Это было глупо, ведь он и так чувствовал себя одиноким. Это было глупо, чувствовать, что всё это что-то значило, что Тор хотел оставить его позади, что его единственный вариант избежать того, чтобы его считали слабым, состоял в том, чтобы схватить то, что Тор хотел, и бросить это ему в лицо. Это был просто набор комнат, точно так же, как это было просто яблоко. Отец объявил, что подумает об этом. Их мать сказала, что, возможно, уже пора. Напряженное выражение лица Тора начало переходить в гнев.  — Что всё это значит? — прошипел Тор, когда они расстались со своими родителями, их отец вернулся к работе, а мать — к ткачеству, и они оба вернулись в свои теперь уже необщие комнаты. Локи сделал два быстрых шага вперед, отступив назад, чтобы посмотреть на Тора.  — Ты был убедителен, — сказал он так пренебрежительно, как только мог, пожимая плечами. Тор нахмурился, и Локи захотелось, чтобы это было похоже на победу. Вместо этого он просто почувствовал себя кислым, и он развернулся, чтобы идти рядом с братом в неловком молчании. Так продолжалось весь вечер и далее; Тор переоделся и пошел искать Сиф, а Локи остался в их комнатах и читал. Осознание того, что скоро он будет проводить значительно больше времени в одиночестве, причиняло боль, и Локи был благодарен, что к полудню следующего дня всё, вроде бы, наладилось. Независимо от того, что ещё происходило между ними, поиск способов борьбы с унылым учителем грамматики всегда сводил братьев вместе. Прошло несколько месяцев (второе место — огрызки яблок, хотя в промежутках между полуднями ему всегда удавалось наполовину убедить себя, что это ему только кажется) планирований и организаций, прежде чем их новые апартаменты были выбраны и в основном подготовлены. Тор и Локи всё больше беспокоились о перемене, их время проводилось вместе даже больше, чем обычно; это напомнило Локи об их жизни до того, как Тор быстро подружился с Сиф, возмущаясь напоминанием и наслаждаясь им по очереди. День, когда их вещи должны были навсегда переехать, совпал с охотничьей поездкой, которую их родители решили взять на короткий срок. Локи подозревал, что это было сделано специально, чтобы он и Тор не оказались постоянно под ногами слуги. Что в основном служило только для того, чтобы постоянно ставить их под ноги охотникам, сопровождавшим королевскую семью, Тор играл с собаками, когда они должны были отдыхать, в то время как Локи преследовал следы сокольников. Они и раньше бывали на охоте, но никогда так явно не учились — и благословение, и проклятие, так как обучение охоте было увлекательным, но обучение по возведению палатки, приготовлению пищи, проверки лошадей на наличие травм и тому, чему их учил отец палками на столе месяцы и месяцы назад, было феноменально скучным.  — Ты должен научиться быть сам себе хозяином, — с улыбкой поддразнила их мать в первый вечер, когда они пожаловались на то, что им пришлось разбить собственную палатку. — А чтобы быть самим собой, нужно признать свои ошибки. Они оба надулись — весь урок они потратили на установку палатки, выкрикивая оскорбления друг другу вместо того, чтобы обращать внимание, — но именно Тор признал поражение часом позже и попросил о помощи.  — Это просто большая загадка, — проворчал Локи, скрестив руки на груди, когда они смотрели, как охотник разбирает палатку, чтобы они могли попробовать ещё раз. — Я мог бы догадаться.  — И я верю тебе, — ответил Тор. Он глубоко вздохнул. — Но я предпочел бы поспать раньше, чем завтра в полдень. Локи хмыкнул. Тор был прав, но ему это не должно было нравиться. Шли дни, и Тор легко вписывался в привычный порядок охоты, но Локи продолжал преследовать сокольничих. Они снисходительно относились к его одержимости, хотя поначалу не совсем понимали ее; дело было не в том, что он хотел быть сокольничим, а в том, что он хотел быть соколом, и Локи видел момент, когда один из сокольников из снисходительного становился внимательным, когда Локи авторитетно говорил о Птицах. По просьбе сокольничего Локи показал ему свою сороковую шкуру, порхающую взад и вперед между их плечами на потеху взрослым, болтая с ними всё время. Позже отец упрекал его за то, что он практикует магию, когда должен был учиться правильным жизненным навыкам, и не слушал, когда Локи пытался объяснить, что он сделал это не просто для того, чтобы покрасоваться.  — Но сокольники попросили меня, — прошептал Локи Тору в темноте их палатки той ночью, всё ещё испытывая тошноту от взгляда на лицо своего отца. — Они рассказывали мне о моих перьях.  — Ты мог узнать это из книги, — сообщил ему Тор, как будто Локи не знал, что книги могут содержать знания о птицах.  — Я знаю, — прошептал Локи, и тошнота скрутила его. Он знал. Знал все названия перьев, знал, как они выглядят на чопорных, чистых иллюстрациях, знал всевозможные технические слова и объяснения, которые казались странными и далекими от того, каково это — быть птицей.  — Тогда я не понимаю, в чем проблема, — ответил Тор. Гнев вспыхнул в груди Локи, тысяча отвратительных слов и фраз вырвалась из его горла только для того, чтобы быть проглоченными обратно.  — Это не одно и то же, — настаивал он. Сокольники заключили с ним сделку ещё до того, как он переоделся, и было что-то чудесное в том, чтобы нежная рука держала его за крыло и точно объясняла, для чего нужны все его перья, как он может правильно летать на ветру, вместо того чтобы ограничиваться скольжением по дворцовым садам. Книги были только о теоретических птицах, которые научились летать по инстинкту в младенчестве, а не выдумывали уже полувзросшие из оправданного беспокойства озиров по поводу падения и нытья в затылке.  — Как скажешь, — ответил Тор. Локи вздохнул и перекатился на бок, подавляя мысль о том, что Тор не ожидал, что научится владеть оружием из книги. Тор высоко ценил изменение кожи Локи, и он не собирался рисковать этим, признавая что-то меньшее, чем совершенное мастерство — это было одно из немногих тем, где Тор не знал достаточно, чтобы критиковать. На следующий день он проснулся в подавленном настроении, недовольство отца и непонимание брата тяжелым грузом лежали на его душе. А потом сокольничие стали называть его Сорокой, и сердце Локи воспарило — он никогда не получал прозвищ и поклялся наслаждаться ими (даже если он не был маленьким), пока это продолжалось. Остаток пути прошёл быстро, каждый день отмечался тем или иным событием. Локи и Тор вместе поставили ловушку. Локи намеренно устроил так, чтобы их палатка упала посреди ночи, только чтобы услышать крик Тора. В течение дня он должен был выполнять большую часть работы Тора, а также свою собственную. Тор толкнул его в особенно грязный участок ручья в качестве мести. В течение дня его брат должен был выполнять большую часть работы Локи, а также свою собственную. Их силок поймал кролика, и взрослые до единого похвалили получившееся рагу. Если истинная цель их родителей состояла в том, чтобы отвлечь их обоих от переезда в раздельные комнаты, это было впечатляющим успехом — был уже вечер, когда их отец нарезал яблоко, чтобы дать им, и Локи не помнил, кому что было дано в каком порядке. Он даже почти убедил себя, что именно ему дали первую добрую половину, настолько чудесным был этот опыт. Краткий период волшебства не закончился, когда они вернулись домой, их родители отвели их во внутренний двор, где они делили свои новые апартаменты, и отпустили их исследовать с намерением, чтобы они практиковали правила официального гостеприимства, приглашая остальных членов своей семьи на экскурсию. Локи побежал в свои комнаты так же, как и Тор, но в отличие от Тора позади него, завис в дверном проеме, глядя в гостиную. Это всё было его, и только его, и одновременно это было волнующе и ужасно, и облегчение, и одиночество, и… Он вошёл только для того, чтобы подавить растущее желание развернуться и сопровождать Тора в его комнаты первым. Всё дело было в том, чтобы жить отдельно (не говоря уже о том, что они молча согласились выбрать комнаты в одном дворе). Миновав дверной проем, двигаться стало легче, и он помчался по комнатам, чтобы открыть все окна, какие мог найти, чтобы впустить как можно больше ветра. Через окна он слышал, как его брат кричит родителям из своих комнат, объявляя обо всём, что он нашел, как будто это было удивительно, что его вещи были там и что их мебель была заменена. Локи, со своей стороны, повернул все зеркала, какие только мог, к стене, нарисовал пальцем руну на тех, которые не мог, вытащил перья и чернила из ящиков стола, чтобы посчитать, чтобы убедиться, что они все на месте, проверил все книги на своих (в основном пустых, возможности были бесконечные) книжных шкафах, а закончил тем, что рухнул на меха своей новой, взрослой кровати и уставился на незнакомый балдахин. Зеленый. Балдахин и занавески, большинство ковров, самый распространенный цвет гобеленов — всё зелёное. Они сделали слишком много вещей в его комнатах зелеными, и ему это нравилось. Его мать, вероятно, отдавала распоряжения слугам, занимавшимся переездом; он сказал что-то неопределенное о своих предпочтительных цветах, но не ожидал, что это будет воспринято так серьезно. Может, потом будет неловко. Сейчас он просто чувствовал себя здесь как дома, как у себя, даже если ему будет не хватать Тора (на протяжении двора, в целых сорока шагах). Родители дали им целых полчаса на разведку, после чего вызвали обратно во двор, чтобы решить, кто первым отправится на экскурсию. Локи изо всех сил старался не смотреть на Тора, зная, что его брат захочет, чтобы он пошёл первым — один из них однажды посмотрел матери в лицо и сказал, что правила гостеприимства предназначены для девочек, и это был не Локи. За исключением того, что Локи чувствовал на себе взгляд Тора, и прошло несколько мгновений, прежде чем Локи посмотрел в сторону. Тор действительно делал всё возможное, чтобы выглядеть жалким, и хуже всего было то, что это работало. Экскурсия Локи по его комнатам прошла гладко, как и у Тора, хотя по какой-то причине слова Тора звучали удивительно производно.  — Я не помогаю тебе, когда ты приводишь Сиф, — сказал Локи, скрестив руки на груди, как только их родители оказались вне пределов слышимости.  — Всё в порядке, — сказал Тор, и его улыбка была яркой и поверхностной. — Она тоже ничего не смыслит в гостеприимстве. Локи вздохнул и закатил глаза.  — Сиф — ужасная девчонка, — пробормотал он, рухнув на скамью под ясенем в центре двора.  — Ты имеешь на это право, — сказал Тор в бездумной резкой защите своего друга, — поскольку… Продолжай, кричали мысли Локи, даже когда он сердито посмотрел на брата, чтобы тот заткнулся. Говори! Просто покончи с этим, признайся, что ты чувствуешь то же самое, что и все остальные, даже отец думает, что я… Что бы Тор ни сказал дальше, Локи не понял, его глаза были прикованы к каменным плитам под ногами, когда он сглотнул. Единственным доказательством того, что их отец думал… думал то же самое, что и все остальные, было то, что он постоянно говорил ему не использовать магию и не перекладывать шкуры там, где другие могли видеть, и давал ему худшую половину яблока. Первое было разумным, а Локи даже не был уверен, что второе было реальным.  — Они неправильно расставили мои книги, — сказал Локи, вскакивая на ноги. (Это было не так. Его книги были в том же порядке, что и раньше, и он должен был найти, кто из слуг это сделал, и поблагодарить.)  — Видишь? — сказал Тор, идя в ногу с Локи через двор. — Это именно то, что я… Очевидно, ни одного взгляда, ни одного оправдания было недостаточно, чтобы заставить Тора уйти, поэтому Локи развернулся к брату и нанес ему удар. По большей части бой шел именно так, как Локи предсказал бы, если бы кто-то спросил его, прежде чем он начал его: Тор пригнулся, Локи поймал себя на том, Тор схватил его за одежду, Локи бросил Тора на землю, прекрасно зная, что там они оба окажутся, если он это сделает, и после короткой схватки на каменных плитах Тор победил. Помимо того, что Локи имел привычку вытаскивать либо свой официальный кинжал (всё ещё острый), либо свой рабочий нож (действительно острый) в любом бою, который происходил за пределами тренировочного ринга.  — Да что с тобой? — прорычал Тор, одновременно уклоняясь от клинка кинжала Локи и делая всё возможное, чтобы прижать его. Локи обмяк, глядя на брата, лёжа на спине, его руки упали на землю, признавая своё поражение.  — Не знаю, — сказал он слабым голосом. Просто… это ничего не значило, он всегда был вторым. Он не думал об этом на охоте, но — даже тогда — он не думал о том, что это что-то означало. И он даже не был уверен, что он всегда был вторым — их отец не сделал бы этого — (Не так ли? Не так ли?) — Тор сказал, что не сделал бы, что должно было означать, если, конечно, Тор не заметит, что он был тем, кто одержим этим…  — Это глупый ответ, — огрызнулся Тор после долгой, неловкой паузы.  — Да, — согласился Локи, его голова кружилась от комбинации падения и одного из ударов Тора, а также от вихря мыслей в его голове. Долгое мгновение они смотрели друг на друга, оба неуверенные, оба смущенные. Во многих их конфликтах это было то, где один или другой (но обычно Тор) предлагал что-то совершенно не связанное. Что они могут пойти украсть что-нибудь из кухни, или найти стражника, который бездельничает, и преподать ему урок, или попросить одного из мастеров лошадей сопровождать их в поездке…  — Книги, — сказал Локи, как только Тор открыл рот. Он будет думать только об их отце. И будет вторым. И — это было больно, это было больно, Тор страдал, — обижаясь на Тора за то, что он не знал, не заботился или не видел, что он был первым. Последовала ещё одна пауза, ещё одна вещь, которая причинила боль. Он видел нерешительность Тора, ненавидел то, как тот колебался; его брат взглянул на кинжал и оттолкнулся от Локи. Кинжал, каким бы инстинктивным он ни был, определенно был ошибкой.  — Извини, — сказал Тор, вставая он не предложил помочь Локи подняться. — За то… что я сказал.  — Мы квиты, — сказал Локи, как будто он знал, что сказал Тор. Он указал на нож, который всё ещё свободно держал в руке. — Это было…  — Неожиданно, — предложил Тор вместо того, чтобы сказать «нечестно».  — Да, — согласился Локи, отворачиваясь, чтобы не видеть хмурого взгляда Тора. Может быть, возможно, Тор должен знать о том, что говорили и делали другие благородные мальчики, когда его не было видно. Он убрал кинжал в ножны и ничего не сказал. Расставание, чтобы разойтись по разным комнатам, было странным, но Локи трудно было считать это нежеланным. Он привык прятаться от Тора, если хотел побыть один, и если Тор был мотивирован, Локи всё ещё можно было найти. Единственным местом, где был замок, чтобы удержать Тора, была их ванная. В своих комнатах Локи держал замок на первой двери, и замок на своей спальне, и замок на туалете. Три полных слоя защиты от внешнего мира, сидя на полу, прислонившись спиной к ванне, чтобы почитать книгу. Нелепо. Безопасно, но в основном смешно. Эта ночь была сюрреалистичной и неуютной, когда он совершал движения в постели в полном одиночестве, заползал под одеяло в полном одиночестве, отмахиваясь от света в полном одиночестве. Впервые за год Тор через двор должен был сам избавить комнату от света, вместо того чтобы позволить Локи сделать это издалека. Возможно, ему придётся спросить Тора, не забыл ли он передвинуть свечу к кровати или ему пришлось пройти через спальню в темноте. Локи почти не спал, и хотя он пытался убедить себя, что это потому, что спать где-то без Тора, катающегося рядом, было непривычно, невозможно было отрицать, что это было главным образом потому, что он всё ещё пытался разобраться со своим отцом, пытаясь вспомнить, что случилось с яблоком, которое он получил на охоте, как будто если бы он пошел первым, это могло бы освободить его от навязчивой идеи. Это была недостающая часть знания, момент, когда он мог бы уйти первым, или это могла быть половина без сердцевины, и он, возможно, даже не понял что у него есть доказательство того, что его отец не одобряет Тора. (Он пытался убедить себя, что смутно помнит, как он был первым. Это не сработало.) В свете утра с прохладным ветерком дрейфующих по щеке, как взошло солнце, он решил, что он был глупым, и что его отец, несомненно, должен думать о нём, и если лучшее из того, что Локи был в основном (во всем, что имело значение: обучение воина, правильный юмор для человека, ценность его чести) был адекватным, этого должно быть достаточно. Твердость его убеждений продержалась неделю, когда их отец вручил Тору правую кроличью лапку из их пойманного на охоте улова, а Локи — левую, вторую. Дело было не только в яблоке — но это тоже ничего не значило, должно быть, просто привычка, передающаяся от яблока, — и левая лапа кролика была почти такой же, как правая, в ней не было ничего дефектного. Не было даже глупых бабушкиных сказок о том, что левой лапе повезло меньше (чего он решил не проверять в библиотеке). Потом он попросил тонкую золотую цепочку, чтобы прикрепить к ней кроличью лапку, начал использовать цепочку как закладку с мыслью, что кроличья лапка убережет его от потери страницы, и быстро перестал читать книгу. Он оставил его на боковом столике в своем кабинете — это было глупо, но это было то, чем он был: кабинетом, — аккуратно спрятанном под каким-то пергаментом в самом дальнем углу, где он не мог его видеть. Тор носил лапку висящей на поясе рядом с кинжалом. Наступил и прошел день с их отцом. Локи взял в руки огрызок яблока. Его благодарность была небольшой, но всё же искренней. Это был подарок. Большинство людей не получало подарков от королей. Это было действительно то, за что нужно быть благодарным. (Король был его отцом. Отцы дарили сыновьям подарки. Спасибо было уместно. Быть благодарным за такую мелочь, как простое признание своего существования, было состоянием крестьянина.) Он едва слышал слова матери, когда она читала вслух из своей книги. Он старался не обижаться, когда отец говорил о воинах, и изо всех сил делал вид, что не заметил, как нахмурилась мать. Три дня спустя он сидел в ткацкой комнате матери с раскрытой книгой на коленях, уставившись на слова и пытаясь придумать, как именно сформулировать свой вопрос. Он хотел получить ответ, но не хотел признаваться в своих истинных опасениях — и всё же, как бы он ни старался, он всё равно признавался в какой-то слабости.  — Мама, — сказал он, не поднимая глаз, когда решил, что нет лучшего способа выразить это, — неужели люди думают, что я стою меньше, чем Тор? Тук-лязг ткачества его матери стих, и Локи перевел глаза на стену. Он точно знал, что люди думают о нём из-за того, что заколдовал каждую отражающую поверхность, которую он мог найти во дворце, которая не была защищена, чтобы быть подзорной трубой. («В целях озорства», — сказал он Тору, когда привлек его помощь в поисках зеркал, металла и стекла. И они были, как второе применение.) На тренировочном ринге он уступал. За пределами тренировочного ринга он дрался, как мелкий преступник. Учителя говорили, что он умный и дисциплинированный, но рассеянный. Женщины думали, что его мать зря тратит время, обучая мальчика пустым трюкам с сейдром. Стражники и воины шептались о том, что сейдр собирается сделать с ним в юности. Когда он не был с Тором, он был суров, а когда он был, он тащил своего брата вниз. Немного странно, сказали бы самые добрые люди. Немного странно и немного страннее с каждым днем.  — Некоторые да, — призналась мать. — Но они ошибаются. Локи изучал её краем глаза, а она изучала его в ответ. Это был честный ответ, и Локи оставалось только гадать, смотрела ли она через зеркала так же, как он, видела ли она слуг, гонявшихся за ним по коридорам в попытке помешать ему оставлять отпечатки пальцев на каждой отражающей поверхности, на которую он натыкался. В конце концов, он почерпнул эту идею из чего-то, о чем она упомянула вскользь.  — Но я сомневаюсь, что это то, о чём ты действительно хочешь спросить, — заметила она. Локи яростно боролся с собой ровно десять секунд, прежде чем выпалил: «Почему отец сначала отдает всё Тору?» Его мать выглядела пораженной, и если бы он не так отчаянно нуждался в ответе, Локи почувствовал бы себя до краев виноватым. Всё, что он мог сделать, это наблюдать за ней и ждать, отчаянно стараясь не поддаваться мольбам об ответе.  — Твой отец, — сказала она после долгого раздумья, медленно и размеренно произнося слова, — не считает тебя ничтожеством. (Не первая ложь, которую она когда-либо говорила ему, но, будучи взрослым, наблюдающим за ней с другой стороны отцовского ложа, он знал, что эта была первой, которая имела значение. Твой отец делает всё не просто так.)  — Тогда зачем он это делает?..  — Ты и твой брат несете в себе разные силы, — перебила она, и Локи проглотил остальные слова — она не была похожа на его отца, она не огрызнулась бы на него за несогласие, но ее разочарование было ещё хуже. — И если твой отец относится к тебе по-другому, то только для того, чтобы защитить тебя от мира, который не понимает твоей ценности. Локи извивался, пока она изучала его, подавляя желание закричать, но какое это имеет отношение к тому, что Тор будет первым? Она отошла от своего плетения, подошла, села рядом с ним на кушетку и притянула его к себе. Он позволил ей это сделать, но не спускал глаз с двери; если его поймают, прижавшись к матери, это слегка повлияет на его репутацию и его снова будут считать плаксивым ребёнком. Она взяла его за подбородок, чтобы мягко перевести взгляд на себя; скорее всего, она хотела, чтобы он увидел её улыбку и почувствовал себя увереннее, но в основном он просто чувствовал себя уязвимым.  — Твой отец любит тебя, — сказала мать. — И никогда намеренно не причинит тебе вреда.  — Я знаю, — сказал Локи, отводя голову от ее руки, чтобы ещё раз взглянуть на дверь. Его пальцы чесались, чтобы запереть ее на расстоянии, но если мать разблокировала его, то это было по какой-то причине — он вообще не смог бы навестить ее, если бы она этого не сделала, — и потому вместо этого он отстранился. Он знал, что она расстроена, по тому, как она вздохнула, но не смотрел на него — если он не видел этого, это не считалось. Вместо этого он свернулся калачиком на другом конце гостиной, открывая книгу, чтобы притвориться, что читает весь остаток дня. Даже на расстоянии она успокаивала его, и этого было достаточно. На следующий день, который они провели с отцом в саду матери, отец сначала дал ему добрую половину яблока, и на какое-то мгновение Локи почувствовал, что, возможно, все будет хорошо. Он улыбнулся и поблагодарил их отца, посмотрел на Тора и был смущен, но не расстроен тем, что его брат, казалось, не заметил этого, и посмотрел на свою мать, и весь энтузиазм покинул его, когда он увидел её мягкую улыбку. Он повернулся, чтобы посмотреть на их отца, и обнаружил, что тот уже глубоко погружен в разговор с Тором о чём-то, что они могли бы сделать с Сиф и генералом Тиром. Была одна-единственная причина, по которой Локи получил добрую половину яблока первым, и это было то, что их мать сказала отцу сделать это. Слёзы защипали ему глаза — это было не то, это не считалось, как могла его мать быть такой глупой, — и он положил половинку яблока на стол, отвернулся от матери и проглотил слезы. Сейчас было не время. И никогда не будет, потому что это было яблоко. Яблоко сводило его с ума. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, побарабанил пальцами по краю стола и снова взял яблоко. Он едва чувствовал его вкус, изо всех сил стараясь быстрее проглотить его, но это давало ему повод вежливо слушать разговор, который он едва мог слышать, вместо того, чтобы пытаться убедить себя, что он хочет иметь что-либо общее с Сиф или генералом Тиром при любых обстоятельствах.  — Это не одно и то же, — пробормотал он себе под нос два часа спустя, обхватив руками колени и спрятав лицо, сидя на полу туалета с тремя запертыми дверями между ним и Тором, практикующим формы во дворе. — Это не одно и то же. Слез не было, и в следующий раз, когда они провели день с отцом, Локи улыбнулся, как будто всё было просто прекрасно. Потому что так оно и было. Потому что это было просто яблоко. И если это было просто яблоко и одновременно не было в порядке, то он был сумасшедшим. В течение нескольких месяцев ему удавалось верить в собственную ложь. Улыбаться во второй раз стало легче. Его мать не заставила отца дать Локи лучшую половину яблока, и поэтому это не повторилось. Он старался не обращать внимания на то, что этого не произошло, и старался не обращать внимания на то, что его мать не настаивала. Всегда брал свою яблочную половинку без колебаний, но медленно-медленно перестал её есть. А потом, впервые за несколько лет, он заболел. Худший вид болезни, когда он вообще не чувствовал себя больным, застрявшим в одиночестве, за исключением визитов его матери и Эйр и, в нескольких случаях, когда он был очень молод, его отца. Они даже не позволили ему увидеть Тора, он был так болен, даже если не чувствовал этого. По крайней мере, на этот раз он сможет проводить время в своих новых комнатах. (Это всё чары, подумал он мысленно, падая и наблюдая, как дно диска Асгарда исчезает из виду. Они всё ещё совершенствовали гламур. Его легкие, несмотря на нехватку воздуха, издавали смех. Ты никогда не болел. Ты был болезнью.) Целую неделю Локи дулся в одиночестве в своих комнатах, читал, спал и пытался разговаривать с Тором через ставни. Это было ужасно, но, как он понял через три дня, это также выпало как раз на тот день, который он должен был провести с их отцом. Он знал, что должен быть разочарован тем, что отец не пришёл навестить его, чтобы наверстать упущенное; вместо этого он больше всего чувствовал себя виноватым из-за своего облегчения. Никто не ожидал, что он будет улыбаться, когда болен. Потом жизнь возобновилась, как ни в чем не бывало. Ему никогда не требовалось много времени, чтобы догнать Тора на их уроках. Было достаточно мало людей, которые не приняли бы его ответ «Я в порядке», когда они спрашивали о его самочувствии во время болезни. Тор с энтузиазмом приветствовал его возвращение, и через несколько мгновений они уже шептали всё то, что не хотели кричать через ставни. Но потом его разыскал отец, и Локи не знал, имеет ли это какое-то отношение к его болезни.  — Пора тебе обзавестись собственной лошадью, — сказал ему отец, уже положив руку ему на спину и направляя к конюшне. — И хотя ты выберешь его из жеребят, отец обязан позаботиться о том, чтобы его сын получил всю необходимую информацию.  — А как же Тор? — спросил Локи, чувствуя, как отцовская рука согревает его грудь. Отец рассмеялся.  — Это будет твоя лошадь, Локи, и я не думаю, что ты захочешь принимать решения, основываясь на его советах. Локи подавил удивленный смех и целый день наслаждался вниманием отца, в центре которого был исключительно только он. Они смотрели, как всадник выставляет лучших жеребят. Его отец рассмеялся над шуткой, которую он рассказал, с громким, тёплым рокотом. Локи оседлал троих и выбрал одного, у которого копыта и нос были черными, а все остальное — коричневым. Они назвали его, к ужасу всадника, Ульфом. Потом Локи замешкался у конюшни, где жили пони, на которых они с Тором учились ездить, и его отец, несмотря ни на что, подтолкнул его внутрь, чтобы попрощаться. Может быть — только может быть — его отец не возражал против того, что он иногда был немного девчонкой. Весь остаток дня Локи сиял. Его мать никак не могла организовать всё это. До тех пор, пока Тор не предложил, чтобы на следующий день они вдвоем могли взять своих новых скакунов для его первой совместной поездки.  — Моя первая поездка, — заметил Локи, когда его сердце начало падать.  — Ну, — сказал Тор, как будто это было самой очевидной вещью в мире, — да.  — Потому что ты и отец… — Локи сделал глубокий вдох, когда всё его счастье перешло в ярость, перешло в страдание. — Уже катались.  — Ты был болен, — сказал Тор, пожимая плечами.  — А, — сказал Локи, отводя глаза. Снова. Снова.  — Мы должны были идти втроем, — продолжал Тор. Он колебался; очевидно, выражение лица Локи ясно выразило его эмоции.  — Я был болен, — согласился Локи, повторив пожатие плеч Тора. Он не чувствовал себя больным. Он был уверен, что мог бы отправиться на прогулку верхом. Чего не было ни здесь, ни там, потому что Тор всё ещё смотрел на него с растущим трепетом, и поэтому Локи заставил себя улыбнуться и согласиться, что они пойдут вместе на следующий день. Он не предполагал, что их отец присоединится к ним — он был занят, он сказал об этом по неосторожности, помогая Локи выбрать своего жеребенка — но когда он этого не сделал, это все еще было больно. Наступил и прошёл следующий месяц, их день с отцом быстро приближался, а потом наступил. Если бы Локи был не так давно заперт в своих комнатах из-за болезни, которую он не чувствовал, он мог бы притвориться, что его тошнит на самом деле, а не просто от страха. Как бы то ни было, он взял с собой книгу, выбрав что-то, имеющее отношение к их урокам, чтобы у него был повод читать её, пока они собирались в гости. Когда отец протянул ему огрызок яблока после того, как отдал Тору хорошую половину, Локи смотрел на него достаточно долго, чтобы нарушить неловкое молчание. Это было не просто яблоко — это была лошадь и кроличья лапка, и поездка, к которой его отец не присоединился, и отсутствие посещения, пока он был болен. Это было… это было всё, каждая мелочь…  — Я думаю, — сказал Локи, прежде чем смог себя остановить, — что на самом деле я не люблю яблоки. Молчание только усилилось, неловкость сменилась чем-то вроде не гневом, а разочарованием.  — Спасибо, — пробормотал Локи, снова опустив глаза в книгу. То, что последовало за этим, было не совсем спором, но это было ещё более неловко, чем молчание. Набор вполне разумных вопросов при его неожиданном высказывании. Его отец думал, что он любит яблоки. Да, конечно, он ошибался. Почему он ничего не сказал? Потому что половинка яблока была подарком, и — сказать это было злобно, сказать что-то неуместное, и вежливо произнесенная ложь всё равно выпала из него жалким боком фальшивым триумфом, — он не хотел, чтобы его отец чувствовал себя плохо. Это было ужасно, совершенно ужасно… И всё же все трое других членов его семьи смотрели на него, и то, что он сказал, имело значение. Весь остаток месяца, до следующего вечера, он носил в своем сердце маленький уродливый триумф. Это было облегчением, зная, что ему не придется отдавать худшую половину яблока и притворяться, что она ему нравится. Это было облегчение, зная, что сага закончилась, даже если бы он был вторым в другое время в других местах, это не было бы таким кусачим, таким постоянным, и… Локи с медленно нарастающим ужасом наблюдал из-за своей книги, как Тору дали всё яблоко. Конечно. Ну конечно. Почему он этого не предвидел, он и сам не знал. Почему бы его отцу не отдать Тору всё яблоко целиком? Потому что Локи не хотел свою половину, а Тор считал, что яблоки — это просто замечательно? Почему ему было больно смотреть, как Тор откусывает три куска, прежде чем бросить яблоко на стол? Это было всего лишь яблоко. Остаток дня он тихо кипел. Он даже не мог сказать, на кого именно сердится. Если это был Тор, то за то, что не заметил и не потратил впустую то, что ему дали. Если это был его отец, то за то, что он не стал выяснять, что нравится Локи. Если это была его мать, то за то, что не ответила должным образом на вопрос, который его действительно волновал. Или если это был только он сам, глупый ребенок, одержимый безумием, которое означало, что он не мог перестать заботиться о яблоке. Это повторилось через месяц, и ещё через месяц, и медленно, чтобы не возненавидеть Тора за то, что он съел яблоко, Локи начал искать предлоги, чтобы держаться подальше. Сначала его уговаривала мать и донимал брат. Затем они перешли на вежливо-недовольный тон, спрашивая его, присоединится ли он к ним без необходимости объясняться. А потом, наконец, ему сказали, когда они будут в саду его матери, и он мог идти или не идти, как ему заблагорассудится, без всякой причины. Это должно было принести облегчение, но не принесло. Чем дольше Локи оставался в стороне, тем больше он сомневался в себе, тем больше спорил сам с собой. Это было всего лишь яблоко. Это была всего лишь привычка. Это не должно было причинить боль. Это было всего лишь яблоко. Он даже не был уверен, был ли он прав, что он всегда получал половину с сердцевиной. Чем дольше шло время, тем менее острым оно казалось. Тем меньше случаев он мог припомнить. Чем больше он сомневался в своей правоте, тем больше ему казалось, что, возможно, он преувеличивает, а может быть, даже воображает. А если и нет, то это всего лишь яблоко. Кроме…