30 августа

Ого. Доброе утро, читатель. Я выспался. Сегодня я чувствовал себя невероятно вдохновленно, будто в моей жизни случилось что-то невероятно прекрасное. Скажи ведь, вступительные экзамены такими эпитетами не опишешь! Во всяком случае, я проснулся счастливым. Настолько счастливым, что даже почувствовал вину, что сейчас не в состоянии скорбить о матери. Вот глупости, да? Подумал так же. Поэтому отогнал скверные мысли и отправился навстречу новому дню. Первым делом я отправился в душ. Он находился на первом этаже жилого корпуса. В целом, ничего такого о нём сказать не могу — кабинки, отделённые друг от друга, раковины рядом, там же уборные. В общем, всё прилично. Жаловаться не на что. Эх, а так хотелось... Вышел из душа — будто заново родился. Надел чистую, свежую, выгляженную рубашку, брюки, пиджак... Почувствовал себя человеком наконец-то. Долго смотрел в зеркало. Начал беситься из-за своих волос, поскольку несколько прядей упорно падали мне на лицо. Мне казалось, что я видел в зеркале маму. Она смотрела на меня, как на совершенно маленького ребёнка, у которого не получается глупость, которую он задумал ни с того, ни с сего. По сути, так оно и было. Только вот я чувствовал на себе её нежный взгляд. «Кажется, я совсем забыл о тебе, — думал я. — Но сегодня у меня важный день. Нужно собраться с мыслями. И не заплакать». Когда мой скромный утренний туалет был завершён, я отправился в свою комнату, чтобы взять необходимые партитуры. За эти тридцать минут, пока я была в душе, как оказалось, много чего изменилось. Людей на первом этаже было... Пруд пруди! Неожиданно пришло осознание очевидного — надо поторопиться, иначе оба кабинета будут заняты. Интересная у них тут система приёма студентов. Молодые люди оставляют свои вещи в специальных для этого помещениях и идут сдавать контрольную. Если они поступили — то они берут свои вещи и заселяются в комнату, которая пришлась им по душе, если же нет — берут, опять-таки, вещи, только... Только идут домой. Поднялся на третий этаж. Открыл дверь в кабинет фортепиано, увидел превосходную картину маслом: Эдди, умирающий от желания поспать, сидит за учительским столом рядом с фертепиано. Он сонно посмотрел на меня, убрал волосы с лица, протёр глаза и сказал: — О-о... Ты здесь. А я тебя ждал. — Зачем? — усмехнулся я. — Ну... — он зевнул, — сначала я решил пойти и поиграть ночью... И засиделся... А потом, когда увидел солнышко, подумал, что раз скоро утро, то тебе точно нужен будет кабинет, чтобы подготовиться... Сторожил кабинет для тебя. Приходилось делать вид, что кабинет занят мной, чтобы никто у меня его не отнял. Клевал носом пару раз в клавиатуру. Но это ничего... Садись, играй. Я сел на банкетку и начал расставлять перед собой партитуру. Сначала думал, что буду играть без неё, но на всякий случай подстраховался. — Так, я вижу, у тебя в этом есть опыт, да? — улыбнулся я, повернувшись к мальчику. — В конфискации кабинетов? Конечно... Так, ты не против, если я здесь посплю немного? Ты играй... — Да спи, чего мне, жалко что-ли? Эдди свернулся на стуле настолько сильно, насколько мог, накрыл себя длинной шторкой, которая, как правило, обычно волочилась по полу, и в ту же секунду уснул. «На котёнка похож», — подумал я. Я играл, а он спал. И как бы громко я не стучал по клавишам, как бы не заливался ушезакладывающей игрой, тот и не поморщился. Это, если быть честным, играло мне на руку — я мог сколько угодно ругаться с фортепиано, шелестеть листами и греметь басами, а этот всё равно спит, как убитый. «Дорогие студенты! — громко объявил новый директор университета на весь холл, который располагался прямо перед входом в актовый зал. — Я объявляю нашу проходную контрольную работу открытой! Порядок выступления вы можете посмотреть здесь, — он указал пальцем на лист бумаги, повешенный на дверь актового зала». «Весьма... Противный тип, — подумал я. Вроде бы и нет в нём ничего такого. А всё равно доверия не внушает». Программа у каждого студента была просто огромной. Некоторые особо смышлёные люди сдавали эти контрольные вначале и в середине лета. Сегодня же явились только те, кто выбрал играть в конце лета. Сначала я долго смотрел в небольшое зеркало около прихожей. Не знаю, почему оно так манило меня. Мне казалось, что когда я смотрю в него, чувствую мамино тепло, которого... Которого не чувствовал почти никогда. Мне казалось, что я видел её морщинистые руки. Она ходила где-то там, позади меня, в чёрном платье. Уголком глаз ловил её образ и тут же оборачивался, но никого рядом не было. Видимо, я действительно схожу с ума. Это меня загипнотизировало. И так я то смотрел в зеркало, как зачарованный, то оборачивался, стараясь успокоить сердце, резко ускорившее свой темп, пока не услышал прекрасную вещь, доносившуюся из зала. Она вытащила меня из кошмарной пучины мыслей и я пошёл на поводу прекрасной мелодии. Долго не решался, но, всё-таки, заглянул в зал. Увидел за роялем высокого юношу с длинными тёмными волосами чуть ниже ключиц, заплетёнными в хвост. Пряди по бокам падали ему на лицо. Мне даже стало больно от этого немного. «Дебюсси играет. Неплохо», — подумал я. Руки парня двигались по клавиатуре нежно и размеренно, будто он не играл вовсе, а гладил огромного пушистого кота. Должен сказать, сие зрелище загипнотизировало меня не хуже, чем зеркало. Он закончил играть Дебюсси и приступил к чему-то более энергичному. Я даже не понял, что это за произведения вообще были, поскольку в голове у меня был ветер. Я впал в транс. Абсолютно ноль когнитивных процессов. Я редкий биологический вид дурачка, который при виде чего-то изумительного забывает дышать и двигаться. Юноша доиграл, кивнул и ушёл за кулисы. Я быстрым шагом направился ко входу на сцену, чтобы «поймать» его там. И успешно поймал. Покраснел, засмущался, запнулся и чуть не упал. Наконец, выдавил: — Здравствуй. Неплохой выбор произведений. — М? — юноша повернулся на меня. Он был действительно... Высок. Очень. — Спасибо, — улыбнулся он, прикрыв глаза. — Э-э... — я замешкал и уставился в пол. Ох, знал бы ты, читатель, как мне было неловко! — Меня зовут Кристофер Мэй. — Оу. Приятно, — я протянул ему руку и он пожал её в ответ. — Виктор Уолтерс. — Тоже сдаёшь контрольную сегодня? — Ага. И началось... Говорили обо всём, о чём можно. Крис оказался на удивление очень приятным в общении человеком. Он как какая-то огромная подушка безопасности. Он говорил спокойным, размеренным тоном. Хорошо с ним было. Оказывается, поступать он собирается не только на фортепианное отделение, но и на историю. Я же отвечал, что не определился, куда ещё хочу пойти. А он, как и Эдвин, тоже умел красиво говорить, как оказалось. Я слушал его и удивлялся, как у людей может быть столько интересов и опыта... Столько разных вещей эти двое знают. По Кристоферу даже видно, что его, если можно так выразиться, кошачьи глаза много чего в себе хранят. Они, кстати, тёмно-зелёные. Я разглядел. Пока Крис говорил о программности произведений Дебюсси, которого я так люблю, я чувствовал себя каким-то картофелем, который не интересуется ничем, кроме кофе и партитур покрасивее. Наговорившись вдоволь, мы подошли листу, где был выставлен порядок студентов. — Смотри-ка, — сказал Крис, — Ты следующим играешь. — Ого. Как быстро время летит. Я пойду за сцену. Я стоял за кулисами минут десять до того момента, как один человек из комиссии объявил мои имя и фамилию, и, конечно же, программу. Я быстрым шагом вышел на сцену, и только когда начал кланяться, заметил, что первый человек, если смотреть слева направо, который сидел в комиссии... «Боже, — подумал я, — не может быть... Что Эдвин делает среди приёмной комиссии? Какого... Ладно, сейчас не об этом». Да, Эдвин был членом комиссии. С его навыками-то, я, конечно, и не сомневался, но... Он ребёнок! Ему на вид не больше четырнадцати! А он сидел с ними за длинным столом, и так же, как и все, держал в руке стальное перо. Он подвинул к себе листок, на котором, как правило, пишут замечания выступающего, и хитренько улыбнулся. Вот же чёрт! Это не укладывалось у меня в голове. И если ещё там, за кулисами, я волновался, то сейчас моё сердце колотилось быстро и неравномерно, будто я увидел что-то действительно пугающее... Нет, я действительно увидел. Я не буду лгать: меня это правда пугало. Потому что это было странно, я не мог найти этому объяснения. Нет, ладно, это было бы объяснимо, если бы Эдвин сидел, сложа ручки, просто рядышком, чтобы послушать, как играют студенты, но у него был этот листочек, и перо это было, взгляд у него был хитрый и ищущий, он следил за каждым моим движением, даже за дыханием, я бы сказал, даже за ходом мыслей! Будто пытался найти во мне хоть один изъян, чтобы нацарарать его описание на бумаге. Как же это сбило меня с толку... Руки начали трястись. Я отодвинул банкетку, сел на неё, положил руки на колени и сидел так секунд двадцать, пытаясь успокоиться. Когда же моё сбитое дыхание более-менее пришло в норму, я положил руки на клавиатуру. Пальцы легли на первые ноты. Я снова почувствовал прилив волнения, окуавший меня с ног до головы, но пути назад не было. И я начал играть. Я старался так, как не старался никогда в жизни. Я понимал, что у Эдвина опыт куда больше, чем у меня, но было так стыдно совершать ошибки в произведениях, которые легче, чем те, которые безупречно играет ребёнок. Может быть, он просто второй Моцарт? Мальчик-гений? Не-е-ет... Если бы он таковым был, о нём бы уже знал весь мир. А я его фамилии то и близко не слышал. Эллисон. Какой кошмар... Я думал над этим настолько усердно, что не заметил, как под пальцами, кристально танцуя на клавиатуре, пролетела почти вся моя программа. Я сам себя не слышал! Мне будто уши закрыли, я делал всё на автомате, поглощаемый собственными мыслями. И вот, сыграв свой последний аккорд, разложенный почти на всю клавиатуру, я задержал руки над клавишами, опустил голову, выдохнул и сел на банкетке смирно, как солдат. Я поднял взгляд наверх. Лампы светили прямо мне в лицо. Я на секунду подумал, что вот он, свет в конце туннеля. Спустя пару секунд я встал с банкетки и поклонился. Ох, читатель, видел бы ты его взгляд... Хитрый такой, лисий совершенно! Смотрел на меня и посмеивался. Смешно ему. А я чуть с ума не сошёл. Я вышел со сцены. Ноги были ватными, руки дрожали еле заметной дрожью. Ко мне подошёл Кристофер: — С тобой всё нормально? — спросил он, держа меня за правое плечо. — Да, просто... — в глазах у меня темнело. Ох уж эти скачки давления! — Точно? Ты бледный... — Да, просто думаю, это ведь так... Странно? — Что? — он со щенячьим недоумением посмотрел в мои глаза. — Ты видел среди комиссии мальчишку? Лет четырнадцати, на торсе у него кроме рубашки ничего нет. Сидел такой, ехидный, видел же? — Я особо туда не смотрел, но, если быть честным, заметил такое чудо. А что? — Он... Ладно, я пока ещё сам не знаю, как прокомментировать эту ситуацию. Повременим... — Нет уж, говори теперь, интригант! — ухмыльнулся Крис. — Ладно-ладно, — посмеялся я. — Пошли наверх? По пути расскажу. И я выложил ему всё, что знаю. Что легкомысленен этот парнишка, вредный немного. И что играет не хуже Моцарта. Если бы я, конечно, знал, как Моцарт играет... Ну, предположить я точно могу. Во всяком случае, уровень подготовки Эдвина просто бесподобен. А ему всего-то ничего... Мы с Крисом поднялись на четвёртый этаж, к библиотеке. Там было весьма тихо и спокойно. Нам открылось замечательное помещение — по правую сторону стояли, казалось, бесконечные стеллажи с книгами, по левую — дубовые парты для учеников, решивших провести здесь какое-то время. А, ну и столик библиотекаря, конечно. За ним никого не было Сначала мы подумали, что в библиотеке совсем никого нет, поэтому начали гулять по книжным лабиринтам, размышляя об Эдвине. Моё тело, наконец-то, успокоилось, дрожь прошла, дыхание восстановилось. — Слышишь? — спросил меня Крис и замер на месте. — Что я должен слышать? — вопросом на вопрос ответил я. — Шорохи. — А, ну да. Представь себе, мы можем быть в библиотеке не одни. Только мы зашли за очередной стеллаж, как увидели невысокую девушку, отчаянно пытающуюся достать книгу с верхней полки. И, начинающий медленно на неё падать стеллаж, конечно. Мы, среагировав молниеносно, подпёрли стеллаж своими руками, предотвратили его падение, которое, как мне казалось, могло лишить человека жизни. Видимо, человек этот о собственной безопасности не очень-то и беспокоился. Несколько книг упало на пол, девушка взвизгнула, прикрываясь от книжного обстрела собственными руками и закрыла глаза в ожидании участи, но стеллаж навис над ней, облачив её в свою широкую и массивную тень, и почти в ту же секунду встал на место так, как он и стоял до этого. — Осторожней надо быть! — строго сказал Крис. — Убьёшься ведь... — Спасибо... — девушка начала собирать с пола те книги, которые всё-таки упали. Я тут же молча принялся ей помогать. Сердце у меня колотилось почти так же, как и на контрольной. — Что ты хотела достать? Давай я достану, — сказал парень. — Эм-м... — девушка приподнялась с полу и ткнула рукой примерно в то место, где стояла нужная ей книга. С этой задачей Крис справился неимоверно легко. Конечно, с его то ростом... Он подал книгу в руки девушке. — Большое спасибо ещё раз, – краснея, сказала она. — Спасибо на хлеб не намажешь, — ответил Крис, и, клянусь, я затылком видел, как он так добродушно и миленько ухмыльнулся. Эту интонацию, услышав однажды, уже ни с чем не спутаешь. Я поднял все книги и расставил их по полкам наугад, потому что понятия не имел, как они стояли до падения. Тогда я поднялся и наконец смог разглядеть девушку получше. Передо мной стояла невысокого роста девочка с русыми волосами, падающими на плечи, с чёрным ободочком с бантиком на голове, который отделял чёлку от остальных волос. Платье на ней было с белым верхом и чёрным низом. Мне чертовски понравились его широкие рукава. Черты её лица были довольно мягкими и приятными, поскольку сама девушка была слегка полной. — А знаешь что, — сказала девушка и ухмыльнулась в ответ, — ты неплохая стремянка. — Хе-хе, — усмехнулся тот, — это комплимент? — Ну да. Не каждому выпадает шанс быть шпалой под два метра, – тихо сказала та и застенчиво улыбнулась. — Ох, ну спасибо, — саркастично отвесил Кристофер. — Что же, раз уж я уже твоя стремянка, то представлюсь. Я Кристофер Мэй. — Шарлотта Флетчер. А это кудрявое создание… как зовут? Это твой друг? — Я? — «Кудрявое создание... Смутила меня», — Меня зовут Виктор Уолтерс. — Прекрасно, — сказала девушка, — вот и познакомились, – её щёки снова стали розовыми. — Я не видел тебя в списке тех, кто сдаёт контрольные. На каком ты курсе? — спросил Крис. — Я? На первом, — ответила та. — Просто контрольную сдала ещё вначале лета. Не хотелось всей этой возни под конец отдыха. Мы втроём вышли из библиотеки. Девушка листала страницы учебника, который достал ей Кристофер. — Я тут живу уже три месяца. С ещё некоторыми ребятами. Иногда играю. — Интересно, как это ещё ни один стеллаж тебя не убил? — спросил я. — Вообще-то эти коварные полки покушались на меня. И не раз. На моих плечах довольно много синяков. Со временем привыкаешь, что каждая полка пытается тебя прикончить. Иногда эти шкафины летели на меня с такой скоростью, по моей вине, естественно, что я думала, что вот он, конец. Но потом они отшатывались в другую сторону и вставали обратно. — Интересное явление, — улыбнулся Крис. — Духи тебя защищают. — А то! Если бы не они, я бы давно уже наверное сломала себе что-нибудь. Или бы меня вообще здесь не было. — Так-так-так, — наконец-то созрел для вопроса я, — значит, ты живёшь здесь уже почти три месяца, верно? — Да, и? — Получается, ты знаешь Эдвина? — Знаю, а что? — Ну... Как что? Почему он сидел среди комиссии? Что он там делал? — О-о-о, — закатила глаза Шарлотта, — сразу видно, первокурсник, который впервые зашёл в эту академию. — Это не ответ. — Извини… — О, нет, не извиняйся, – начал извиваться я, понимая, что сказал что-то неаккуратное, – всё нормально… —Ладно, проехали… Мы говорили про духов, верно? Эдвин — это материальный дух библиотеки. Выглядящий и ведущий себя, как подросток, 162-х летний дед. — Что?.. — мы с Кристофером опешили. Она не шутила про духов? И этот мальчишка... Один из них? Материальный? Теперь понятно, почему он так превосходно играет на фортепиано... Я остановился и удивлённо уставился на Шарлотту. Да, для переваривания информации мне нужно было немного постоять. Конечно, логичным бы было принять это за глупую шутку, но лицо Флетчер было настолько серьёзным, что странным было бы ему не поверить, да и к тому же, это единственное, что объясняло гениальность мальчика, фамилии которого никто не знал. — Понимаю, мне тоже было странно принимать такое, но факты остаются фактами, — пожала плечами Шарлотта. — Он дух?.. Ладно... Теперь всё стало яснее, но... Ты же не шутишь? — Да нет, на полном серьёзе говорю. Сам можешь у него спросить, раз не веришь! — Да нет же, верю, — я вроде бы пришёл в себя. На этом моменте думал, что пора уже начать считать, сколько инфарктов за день я переживаю. — Получается, есть и нематериальные духи? — Ага, — ответила Шарлотта так, будто я про погоду спрашивал. — Они в библиотеке живут. Ты можешь их видеть иногда. С ними интересно болтать. Они очень дисциплинированные люди. Им нравится, когда человек с душой относится к тому, что учит. — А этот кадр почему живёт не там? — Потому что он материальный. Может выходить из библиотеки, даже из академии. Вообще-то нематериальные духи библиотеки тоже могут это делать, только им особо незачем. — Хорошо... Хорошо. Надо всё это как-то переварить. — Кстати, о «переварить». Никто перекусить не хочет? Мы пошли в трапезную втроём. Теперь я чувствовал себя не так одиноко, как тогда, когда я только приехал. Мы говорили без умолку. И это так радовало меня... В трапезной за свой счёт нас накормила Шарлотта, за что я ей смертельно благодарен. Надо же, не пожалела ведь. А видит нас в первый раз! — А почему Эдвин именно нематериальный дух? — спросил Крис, попивая кофе из небольшой чашечки. — Если честно, я спрашивала его об этом, — ответила Шарлотта, отведя взгляд вниз, — но точного ответа он мне не дал. Насколько я поняла, он тоже из какого-то другого мира, похожего на библиотеку. Но из иного. А вот духи из нашей библиотеки его, как своего, не признают. Не знаю, точная ли это причина его материальности. Это всё, что мне удалось узнать от Эдвина. — Вот оно как... — Кристофер потёр пальцами подбородок. — Интересная мистика тут происходит, однако. Мы услышали за своими спинами быстрые и лёгкие шаги. Тут и гадать не надо было, это Эдвин. Человек-ищейка. Везде меня находит. — Та-а-ак, — протянул он, — едите? И без меня? — Куда же без тебя, — улыбнувшись, ответила Флетчер. Парнишка взял поднос с платной едой и присоединился к нам. И теперь нас было уже четверо. В этот момент для меня всё обернулось совершенно по-другому: вроде бы, всё не так уж и плохо. Может быть, я забуду о матери, утопая в учёбе о общении. Ведь такая боль, как правило, временная. Потом ты вспоминаешь об ушедшем человеке с лёгкой тоской, но никогда больше не впадешь в столь глубокое отчаяние, как сначала. Не могу с точностью утверждать, просто предполагаю. В новой компании я даже почувствовал себя счастливым, хотя вначале на это даже и не надеялся. Ого, всё, оказывается, совсем не рушится. Неплохо. Да, странно рассчитывать на вечную дружбу с людьми, встретил только сегодня, но лучше уж сладко себя обманывать, чем рушить свой настрой с самого начала. Пусть лучше так. Сойдёт. Весь оставшийся день мы с ребятами шатались по университету, провели довольно много времени в библиотеке, рассказывали о себе и шутили. Конечно, самой загадочной фигурой для меня оставался Эдвин. В отличии от нас троих, то есть студентов, он лишь шутил про какие-то отголоски его прошлого, но не назвал абсолютно ни одной точной детали о себе. И всё говорил загадками. Постоянно он ловил на себе то мой недоумевающий взгляд, то взгляд Кристофера, а вот Шарлотта, кажется, к этим его чертам характера уже привыкла. Её вообще ничего не смущало. Конечно, неудивительно: три месяца провести в компании этого человека — ну к чему тут не привыкнешь?