1 сентября

1 сентября. Проснулся я в 5 утра. Мне не спалось. Я много думал о первом учебном дне, предвкушал все эти хлопоты… Короче говоря, сверлил глазами потолок и стены. Лежать кошмарно надоедает. Всё тело будто отекает и жаждет движения. Спустя час бесцельного времяпровождения в кровати, я всё-таки решил встать. Меня уже трясло от того, что я не мог заснуть. Чувствовал себя беспомощным. Не самое лучшее начало дня, однако и не самое худшее. Спустя какое-то время после подъёма я решил выйти, дабы не ждать очереди в душ, если такая будет. Взял чистые вещи. Когда проходил мимо двери в комнату Кристофера, заметил, что тот тоже не спит. Писал что-то так усердно, будто от этого зависит вся его жизнь. Пошёл дальше. Закинул вещи в прачечную. Принял душ, привёл себя в порядок. Почувствовал себя более-менее нормально. Теперь-то день уже не похож на плохой. Скорее всего, я мало спал из-за волнения, хотя причин для него не было: результат своего экзамена я знал и был им доволен, но от чего-то меня всё-таки потряхивало. Не стал думать, почему. Впаду ещё в экзистенциальный кризис, а начало учебного года – не лучшее для этого время. Первым делом я решил сходить в библиотеку. Вот кого я там не ожидал увидеть, так это Элизабет Питерсон. Да-да, ту самую, с которой была знакома моя мама. Она стояла около столика библиотекаря и ставила подписи на какие-то бумаги, которые меня не очень интересовали в данный момент. Она повернулась в мою сторону и вздрогнула (ну да, не каждый день увидишь растрёпанного ученика в пять утра, я бы тоже испугался). – Доброе утро..? – неуверенно сказал я. – Что вы здесь делаете? – Доброе утро, Виктор. А… Да ничего особенного. Вот, думаю, – отвечала пожилая учительница, – эта библиотека неплохое место работы для меня. Давно хотелось чего-то поспокойнее. А тут и ты как раз. Буду за тобой присматривать вместо матери. – Будто бы она за мной присматривала когда-то… – я, стало быть, хотел возмутиться, но решил, что оно того не стоит. – Э-э-э… Что же, буду рад вас здесь видеть… Каждый день? Вы ведь всегда теперь здесь будете? – Да, всегда. Из-за стеллажей послышался шорох. Я насторожился, Миссис Питерсон снова вздрогнула. Шорох усилился и резко прекратился. Послышались шаги. Из-за стеллажа вышел сонный растрёпанный Эдвин. Он улыбнулся, почесал затылок, и, направляясь к выходу, сказал: – Доброе утро всем, кто ещё не спит или уже не спит… Лично я уже не помню, к какой категории я отношусь… – И тебе доброе утро, – сказал я, – Эдвин. Боюсь спросить, чем ты был занят всю ночь. – Боишься? – он оглянулся, стоя около двери, и ехидно улыбнулся. Взгляд его стал острым, будто кошачьим. – Ну и правильно делаешь. Эдвин вышел, оставив пожилую учительницу в недоумении. Я её прекрасно понимал. Я был примерно в таком же шоке, когда узнал, что это вовсе не ребёнок, а дед. – Это кто? – спросила Миссис Питерсон. – Это? Это дух библиотеки, – безо всякого энтузиазма ответил я. – Дух библиотеки? – Она удивлённо уставилась на меня. – Я думала, что они являются к людям только в полудрёме. – А он материальный дух. Как так получилось я не знаю. Не спрашивал. – Такие бывают? – Как видите, – усмехнулся я. Около двух часов я коротал в библиотеке. Читал Гёте, Шиллера, Зауэра, По, в целом, развлекал себя, как мог. Миссис Питерсон всё отправляла меня обратно спать, потому слишком рано, но я понимал, что мои попытки будут тщетными, а так я и сам был бы рад поспать ещё пару часиков. Ближе к восьми часам наша академия начинала просыпаться. За дверью слышались шаги, тихие разговоры, шорохи. Кто-то играл на инструментах, кто-то тихонечко пел… Кто на что был горазд. Однако стихи меня заинтересовали куда больше, чем заботы земные. Из своеобразного транса меня смог вывести Кристофер, потрепавший меня за плечо. На этот раз вздрогнул я. Мы пошли завтракать вместе. По пути к нам присоединились Шарлотта и Эдвин. Если обычно ученики задерживаются в трапезной не более, чем на пятнадцать минут, то мы, если мы там не по одиночке, конечно, можем провести там и полчаса, и даже около часа, обсуждая всё на свете. Еда, без сомнения, сближает людей лучше всяких прогулок и практик. После завтрака у нас было ещё немного времени, которое мы решили заполнить подготовкой к своим первым урокам в академии. И, наконец… Моей учительницей по фортепиано оказалась приятная женщина в возрасте с короткой стрижкой, которую в нашем мире принято называть «карэ». Чем-то похожа на ту, что у Шарлотты, только у учительницы волосы были чёрными, даже синевой какой-то отдавали. Звали её, кстати говоря, Элль Дюри. Не знаю, может быть, потому что я не спал, а может, потому что волновался, но ошибок я совершал много, хотя партитура не была слишком сложной. Миссис Дюри относилась ко мне снисходительно, будто понимала, что я не могу собрать мысли в кучу и начать работать, как следует. Весь урок меня сопровождали фразы «Ничего страшного» и «попробуй ещё раз, всё хорошо». Даже стыдно было, я ведь, по сути, показал весь свой опыт не в том свете, в котором хотелось бы. Но, если учительница не видела в моих неловких движениях ничего такого, то, видимо, такое состояние учеников после лета – это абсолютная норма. Я смирился, что на большее сегодня не способен, и просто продолжал работать настолько усердно, насколько мог. Я пытался не вызывать жалости, честное слово… От зеркала, стоявшего позади меня, всё ещё исходило какое-то знакомое тепло, как и от любой другой вещи, которая могла что-то чётко отражать. Мне казалось, я слышал стуки, я чувствовал, как мамины руки ложатся мне на плечи, и, я клянусь, это было невозможно игнорировать. Иногда я вздрагивал, пугался, оборачивался, а миссис Дюри всё смотрела на меня, улыбалась. Я думаю, она понимала, что со мной происходит, и что всё это – дело естественное, посттравматическое, однако я так думать уже не мог. Это ощущение, что мамины руки, как тогда, в детство, упали мне на плечи, обвились в объятиях вокруг шеи, я не мог спутать ни с чем, не мог списать на «показалось». Это пугало меня, пугало, как никогда, но я пытался не придавать этому значения и делал вид, что ничего странного не происходит, хотя у меня на лбу было написано, что, скорее всего, я схожу с ума. Я еле вытерпел полтора часа занятий, пытаясь не отвлекаться на странные ощущения, а из кабинета вышел, как с поля боя. Я не понимал, что это такое и почему началось именно на уроке, но гордился собой, что не сдался. А мог бы и сказать, в принципе, что со мной что-то не так, ведь в этом нет ничего постыдного – я просто действительно чувствую себя плохо. Я решил позаниматься один и отправился в свободный кабинет, который до меня занимала Шарлотта. Мы с ней встретились в дверном проёме, потому что её урок начинался как раз после моего, но я выглядел слишком выжатым, будто пробыл на уроке не полтора часа, а сорок лет, что заставило Шарлотту спросить меня, что со мной не так: – Виктор, – начала она. – Что? – спросил я, пытаясь усмирить бегающий взгляд, ищущий уединения и спокойствия. – Что-то случилось? – Нет, – ответил я. – С чего ты взяла? – Ты выглядишь очень взволнованно. Что, учительница по фортепиано оказалась слишком строгой? – Лучше бы уж так… – я решил перевести тему. Удачный момент, однако, попался, – миссис Дюри добрая. Сегодня, я думаю, она всем нам допустит поблажки. Первое сентября, как никак. – Хорошо, – ответила Шарлотта, – тогда нам крупно повезло. Что же, встретимся ещё как-нибудь, верно? – Конечно, – посмеялся я, – куда ж мы денемся?.. Я зашёл в кабинет, зашторил окна. Решил отвлечься перед тем, как сесть за фортепиано. «Первое сентября… первое сентября сегодня… Ага! Я понял, что за диссонанс крутился в моей голове при упоминании этой даты! Сегодня ведь должна быть торжественная часть… Но её нет… Насколько я знаю, она будет только спустя две недели с момента начала учёбы. Тут, видимо, так принято. Что же…» Мне было страшно оставаться наедине со своими мыслями, потому что они всегда приводили к одному – к маме. Я пулей вылетел из кабинета. Я хотел найти кого-нибудь, кто смог бы провести со мной немного времени, потому что я боялся оставаться один. Я слишком много думал, и это напрягало меня. Я хотел найти хоть кого-нибудь, хотя бы одного человека, который смог бы разделить со мной мои тревоги. Я шатался по коридорам, как неприкаянный, заглядывал в кабинеты, делал вид, что чем-то занят, лишь бы не задумываться… В один момент я заметил на первом этаже ускользающий куда-то длинный чёрный хвост. И дело в том, что это был не тот хвост, в который обычно собирают волосы, а настоящий хвост, будто бы… кошачий. Я был рад, безумно рад тому, что мои мысли хоть на секунду перестанут возвращаться к одному и тому же и займутся чем-нибудь другим. Я решил последовать за хвостом. Хвост снова мелькнул в поле моего зрения и шмыгнул в зал. Я побежал за ним, но, к моему удивлению, когда я открыл дверь актового зала, я обнаружил, что там кромешная тьма. Это было странно, ведь если бы сюда кто-то зашёл, то этот кто-то обязательно включил бы свет, а в зале было темно. Я сам подошёл к щиткам и включил освещение, чтобы получше осмотреть помещение. Я вышел из-за кулис на сцену. Абсолютно никого. Скорее всего, мне просто показалось. Загадочный чёрный хвост тут же покинули мои мысли, потому что в актовом зале стояло большое зеркало. Прямо на сцене. Зачем? Я не знаю. Скорее всего, в прошлом учебном году крайнее выступление исполнялось с его участием, поскольку оно стояло около кулис напротив, и на время вступительных экзаменов его не убирали. Я направился к выходу и уже хотел, было, выключить свет, как вдруг меня снова начала пробирать дрожь. Я хлопнул ладонью по всем выключателям разом и вылетел из актового зала пулей. Я дышал тяжело, будто пробежал несколько километров без остановки, моё сердце билось так быстро, будто оно вот-вот выскочит из груди. Я всерьёз начал задумываться над походом к специалисту, ведь если это какое-то заболевание, то оно прогрессирует слишком быстро. Буквально пара дней – и я уже никуда не могу деться от собственных мыслей. Звучит… Неутешительно, однако деваться мне некуда. Пока что. Позже что-нибудь придумаю. Во всяком случае, в данный момент я не мог сделать с этим ровно ничего. Мною было решено сходить на уроки других факультетов, чтобы определиться, куда я ещё хочу пойти. Это звучало не так бесполезно и жалко, как «Я просто хочу сбежать от собственных бед с головой». Где я только не побывал за этот день: история, литература, точные науки (до этого момента я не знал, что академия не только гуманитарная), поглядел за ходом занятий по медно- и деревянно-духовым, струнным и струнно-смычковым инструментам, сидел около кабинета занятий по пению и танцам. Иногда на меня накатывали волны тревоги, но я пытался заземлиться и не поддаваться собственным мыслям. С ужасом представлял то, как буду спать, да и буду ли вообще. Вечером у меня был назначен ещё один урок фортепиано. Да, учёба тут кипит без остановки, одни и те же занятия могут быть по 2, а то и про 3 раза в день. Весьма эффективно, хотя я не завидую ребятам, которые набрали 3 факультета или больше. Я уверен с вероятностью в 100%, что один из таких ребят – Кристофер. Я поплёлся в кабинет фортепиано. Дюри говорила с историком около своего кабинета. – Виктор, у тебя второй урок сегодня? – спросила она меня. – Да, по расписанию через 5 минут. – Хорошо, заходи. Я сел на банкетку. Фортепиано было деревянным. А я был немного доволен этим, потому что оно ничего не отражало. Наверное, у меня какая-то фобия. Я даже не разыгрывался. Я просто сидел. Сидел и думал. Почему думал? Наверное, почувствовал себя бессмертным, ведь я вес день старался делать что угодно, только не это. Вскоре пришла Дюри и мы спокойно позанимались. Мне было гораздо легче, чем утром. Это было видно по глазам учительницы: в первой половине дня она смотрела на меня с какой-то жалостью, как на брошенного котёнка. А этот час прошёл куда более плодотворно. Я уже собирал партитуру в папку и хотел уходить, как вдруг Элль спросила: – Виктор, с тобой всё нормально? – Со мной?.. – моё лицо, я был уверен, покраснело от смущения. – Ну а с кем же ещё? – улыбнулась она и заправила за левое ухо слегка волнистые чёрные волосы. – Да… Со мной всё в порядке. А что? – На утреннем уроке ты был таким взбаламошенным, что мне стало страшно за тебя. А весь остальной день, пока ты ходил из одного кабинета в другой, ты постоянно озирался, а твои глаза бегали. – Да… Такое было. Наверное, просто не выспался. Бывает, как-никак. – Ну знаешь, обычно, когда человек не высыпается, он сонливый, вялый, варёный, если быть проще, а ты будто несколько чашек крепкого кофе выпил. – Да-а-а… Именно это утром я и сделал. Наверное, в совокупности с недосыпом, это дало именно такой результат. Спасибо за беспокойство, конечно, – начал увиливать я, – но, я думаю, мне пора идти спать, чтобы завтра такого не повторилось… – я демонстративно зевнул. – Хорошо, Виктор… Спокойной ночи, – она посмотрела на меня с недоверием, но, всё же, отпустила без лишних вопросов. Я быстрым шагом направился на первый этаж, ко входу в жилой корпус. Действительно, я озирался и бегал взглядом, и иногда из-за этого моя голова дико кружилась. Удивительно, как я не заметил этого раньше. Только я спустился, как услышал, как кто-то зовёт меня по имени: – Виктор! Виктор! Я оглянулся. Это была Шарлотта. Она, ловко перебирая ногами, догоняла меня, пытаясь не упасть с лестницы, по которой бежала. – Привет, Шарлотта, – наигранно сказал я. Я не хотел, чтобы у кого-то вообще возникли вопросы насчёт моего поведения, потому что я и сам был не уверен в том, что и почему со мной происходит, а получать клеймо сумасшедшего мне не хотелось. – Весь день не могла тебя выловить, – сказала девушка, немного отдышавшись и поставив руки на талию. – Зачем? – Что зачем? – Зачем меня нужно было вылавливать? – Как это зачем? – с недоумением спросила Шарлотта, жалостливо скосив брови домиком. – Мы хотели сходить с тобой в трапезную. Я даже Кристофера смогла выловить, а у него такой плотный график, что он, по-моему, дышать не успевает! А ты с одним только факультетом весь день был неизвестно где… – Я просто старался побыть на всех факультетах сегодня. Думал, куда ещё могу пойти. Прости, если заставил тебя беспокоиться. – Конечно заставил, – сказала девушка и почему-то очень тепло улыбнулась. – Может, тогда сейчас сходим поесть? – Сейчас? – я был настроен идти спать и обниматься с кактусом, но, в принципе, такая альтернатива меня тоже устраивала. – Хорошо. Давай сходим. Мы сидели в трапезной и ели. В принципе, что мы ещё могли делать? Обменивались новостями за день, коих было не очень-то и много. Разве что первые впечатления об уроках. Спустя минут 15 в трапезную зашёл Кристофер. Сонный, растрёпанный, волосы выбивались из хвоста. Только когда он сел за стол, я смог разглядеть его синяки под глазами. «Надо же, – подумал я, – только первый день учёбы, а человек уже вон как… устал? Нет, это мягко сказано. Хотя… кто бы говорил. Я и сам то хочу упасть прямо здесь и сейчас». Спустя минут тридцать мы втроём пошли в жилой корпус. Там и разошлись – Шарлотта пошла в женскую половину, я и Кристофер – в мужскую. Наши комнаты находятся по соседству. Как только мы дошли до них, то синхронно остановились по непонятной причине. Кристофер облокотился на дверь своей комнаты. Я спустя несколько секунд сделал то же самое. – Если бы я курил, я бы сейчас закурил, – сказал Крис. – Почему? – задал наиглупейший вопрос я. – Устал. Мы продолжали стоять в почти полной тишине. Слышались тихие разговоры других студентов. Кто-то ходил по коридорам, хлопал дверьми. А мы просто стояли. – Когда я утром проснулся и вышел из комнаты, твоя дверь была слегка приоткрыта. Я заметил, что ты уже не спал, и, судя по всему, давно. Во сколько ты проснулся? – Хм, – с насмешкой хмыкнул Крис и улыбнулся. – Ты… ты не спал? – с недоумением спросил я. – Почему? Спал. – Что-то не похоже, – с осуждением сказал я, хотя осуждать Кристофера мне было совершенно не за что: учится человек и всё тут. Не то, что я. Сам с собой дерусь. Мысленно. – Сколько спал? – М-м-м, – задумался парень, – не знаю. Я не считал. – Понятно всё с тобой, – иронично улыбнулся я. – Что? Что-то не так? – Нет, всё нормально. Ты только поспи сегодня, вообще замечательно будет. – Обязательно, – усмехнулся тот. – Тогда… спокойной ночи. – Ага. Спокойной. Мы разошлись по комнатам. Я, приготовив одежду на следующий день, упал на кровать. На подоконнике стоял немой Чарльз. Всё такой же зелёный. Я думал, уснуть я не смогу. Видимо, слишком устал думать. Уснул ведь.