Часть 1

      Тьма расступается, как сон по утру, стоит моргнуть пару раз. Теперь Алина может видеть. Дарклинг, объявившийся так внезапно, более чем живой, крадёт её, как какую-то девчонку прямо из-под носа Триумвирата, Николая, Мала… Кладёт руки на её собственные и утягивает за собой в неизвестность. Алине бы ударить его — два раза, три, сорок — но она лишь оглядывается, силясь понять, как далеко они теперь. И где.       Вокруг благоухает. Цветёт. Бьёт жизнь. Вокруг тысячи деревьев — берёз, дубов, лип и ив — в беспорядке рассыпанных по лесу. Зелёная трава и сотни разных цветов стелятся мягким ковром под их ногами. По запястьям вверх бегут мурашки, скатываясь по спине, заставляя волосы встать дыбом от осознания, что пальцы мужчины ещё держатся за неё. Не удерживают, а именно держатся — почти цепляются. Однако в этом жесте нет отчаяния, нет ничего, что можно было бы прочесть и быть уверенной, что она правильно истолковала.       Он, наконец, отпускает запястья, скользя намёком пальцев по её ладоням. У Алины дрожит что-то внутри от мысли, что мужчина, стоящий позади, как и она, замерший в необъяснимом оцепенении, мерно дышащий и хранящий молчание, жив. Они стоят посреди поляны, источающей жизнь, как призраки.       Как погибшие святые.       Из плоти и крови он пришёл к ней. Спустя столько лет. Семь лет. Семь лет мирной жизни. Семь лет, за которые Алина пыталась собрать душу по кусочкам. Душу, растерзанную гражданской войной, титулом, свалившемся на голову так некстати, и привязанностью, отрицаемой, но существовавшей.       Существующей?       — Где мы? — спрашивает она, превозмогая желание по-детски сморгнуть ещё раз, чтобы он исчез.       — Место из моей прошлой жизни. Из жизни до твоего появления.       — Ты делишь жизнь на «до» и «после» меня? — хмыкает, решая идти куда-нибудь, лишь бы не стоять на месте. Пусть Дарклинг следует, раз выдернул её из привычной приютской суеты и рутины.       — В «после» пока что нет ничего, — почти не слышно, едва громче шелеста листьев на окружающих их деревьях, чьи ветви переплетаются и тянутся вперёд, будто к тайному знанию.       Алина не знает, где они, эта территория ей точно не знакома, а Дарклинг хранит молчание. Они садятся спиной к спине в центре раскинувших красот, на какой-то поляне, — увековеченные в истории и вычеркнутые из неё собственной рукой. Молчат. Дышат. Копят мысли. Копят обиды? Претензии? Остатки прежнего единения? Алине бы бежать от огня, пылающего в чужой груди, а не впитывать его жар, не испытывать терпение, не ступать по выжженной земле. Им бы никогда больше не видеться. Стереть друг друга не только из жития Святых, но и из головы.       Забыть.       Отпустить.       Смириться.       У Алины на это было семь лет. Прекрасных, справедливости ради, лет. У Александра на это ушла ещё одна вечность, не привычная, въевшаяся в кости, более мрачная, загробная. Вечность беспамятства. Вечность темноты, которую он, будучи мальчиком, так боялся. Вечность пустоты. Единственное, что было живо в нём: мысль/чувство/наитие — что именно Дарклинг не знал, никто не знал, никто не мог ему объяснить — его бездну звали Алиной.       В какой-то переломный момент он прижимается к ней со спины, опаляя жарким дыханием чужих губ шею, будто имеет полное право. Будто когда-то имел?       — Я замужняя женщина, Александр, — она скидывает его пальцы с себя нарочито брезгливо, прошивая его закалённым презрительным взглядом, но зовёт по имени, как тогда. Несправедливо давно. Гранича с мягким раздражением и жёсткой нежностью. И он вновь дёргается, скрытно, но Старковой не стоит ничего, чтобы успеть зацепиться за момент маленькой уязвимости. Он всё ещё зависим от неё.       — Не спорю, но моё сердце всё ещё твоё, Алина.       Это разоружает её — и имя, давно померкшей в свете настоящего, и то, что слова Дарклинга звучат настоящей клятвой — едва ли не в вечной любви, но, собрав все остатки самообладания в кулак, она признается:       — Оно остановилось из-за меня, потому что я так хотела. И Алина умерла в тот же день, там, в Каньоне. Меня так больше никто не зовёт. Только муж.       Лицо кривится. Черты прежнего Морозова всё чётче проступают, и у Алины сводит горло. От мысли, что Мал не заслуживает неизвестности, которой сводит себя с ума.       И от биения сердца, что вторит словам мужчины, чье имя было почти забыто всеми, кроме неё.       — Ложь не твоя сильная сторона, никогда ею не была. Как бы тщательно ты не красила волосы, каким бы именем себя не нарекала, ты всё ещё мой свет. Мой лживый, прекрасный и настоящий свет.       — Хочешь правды? Я дам тебе её, — воспламеняется девушка, сдирая все заплатки с терпения. Все швы с ран. — Окажись мы там тысячи раз вновь, я бы тысячи раз пронзила твоё сердце!       Он понимающе улыбается: я бы тоже так поступил.       — Ты не поверишь. Но я бы тысячи раз, как и прежде, мог думать только о том, как ты произносишь моё имя. Настоящее имя, которое приняла, посмеялась над простотой, но до сих пор сохранила в тайне. Каждый титул людей, присутствовавших там, ничто по сравнению с той властью, какой обладаешь ты. Ты могла бы править нацией, Алина. Ты могла бы…       — Зачем ты пришёл?       Чтобы извиниться. Чтобы увидеть, что случилось с девушкой, что пронзила его сердце сталью гришей. Чтобы не чувствовать себя одиноким.       Всё это было правдой. Или частью таковой. Но сказал он то, что составляло большую часть — то, с каким звуком прокручивался кинжал в его груди семь лет назад в Каньоне:       — С тобой я вновь чувствую себя человеком.