Часть 1

«Вся эта фигня про наследственность — полный отстой, уши вянут. После уроков зарубимся у тебя в «Гилти Гир»? «Или в «Теккен». Можно. Только недолго, мне Сахарова задала проект про женщин в жизни Булгакова писать». «Я с тобой в «Теккен» больше не играю, ты постоянно выигрываешь, сволочь. А про Булгакова напиши кратко: трижды женат, детей нет. Видимо, характер скверный». «Он же наркоман был. Сундук тебе только что объяснял: у таких дети не очень получаются». Мы сидели на биологии. Учитель, Виктор Петрович Шандукевич по прозвищу Сундук, занудно рассказывал что-то про хромосомы и открытия Менделя. А я со своим лучшим другом, Даней Морозовым, занимались куда более полезным делом — увлеченно и иронически обсуждали окружающий мир, важную часть которого занимали консольные игры, домашние задания и романтические симпатии друг друга. Обе симпатии, к счастью, находились в этом же классе: русоволосая мечтательница Мира Лавушкина сидела сразу за моей спиной, а компанейская блондинка Жанна Романова, по которой уже полгода безуспешно сох Даня — за первой партой в правом ряду. Конечно, в таких сложных условиях ни о каких устных переговорах не могло быть речи. Мы обменивались письменными репликами через лежащий ровно посередине парты листок, вырванный из тетради под названием «Избранные сочинения гениев 10-Б». Такое общение имело ряд преимуществ: четкую последовательность дискуссии, возможность сослаться на более ранние аргументы, плюс оно, в отличие от переписки в телефонах, не привлекало внимания учителя. «У Булгакова хотя бы были женщины», — мстительно написал я, на что имел полное право, потому что вчера успешно проводил Миру до подъезда, развлекая по пути разговорами, в то время как сумрачный Даня мог только ловить на уроках насмешливый взгляд жанниных глаз. «Да, — прочитал я ответ минутой спустя. — Надо бы как-то ускориться в этом плане. А то так и до тридцатника можно куковать». Я представил себе кукующего на заборе солнечным весенним утром Морозова и затрясся от беззвучного смеха. Мы дружили с шестого класса, уже четыре года, но это общение все еще не потеряло ни капли своего первоначального заряда: слишком уж хорошо сочетались его холодная методичность и мое отмороженное чувство юмора. В результате мы успешно писали и разыгрывали скетчи на уроках риторики и литературы, а с позапрошлого года — еще и сценарии для школьных мероприятий. — То есть если жена красивая, а муж нет, и у них четверо детей, то один обязательно будет некрасивым? — задала самый волнующий для нее вопрос Лена Митина. Она после этого учебного года уезжала в Штаты, и, видимо, сильно волновалась за будущее потомство. — Митина, ты чем слушала? — сказал я вкрадчивым голосом потомственого гипнотизера. — Доминантные признаки — это не про красоту, это про полезность. Например, умение шевелить ушами раньше было полезным, а потом перестало. Поэтому мы больше так не делаем. А умение связно говорить раньше было бесполезным, а потом стало жизненно важным. Поэтому мы это умеем, хотя и не все. Вон Терпения, скажем, до сих пор не научился… Со всех сторон раздалось хихиканье. Женя Терпения, плотный грузин с единственной мохнатой бровью на широком лице, сделал руками жест, из которого стало ясно, что со связной речью у него по-прежнему непорядок. — По существу Руденко прав, — подтвердил Сундук, скупо усмехаясь. — Хотя и ошибается в деталях. Полезность — слишком абстрактное понятие. Скорее можно вести речь о выживаемости. Все, что способствовало выживанию вида, оставалось, а мешающее отмирало. Это единственный работающий закон живой природы. — А гомосексуализм? — не унималась Митина, оседлав любимую девочковую тему отношений. — В смысле однополая любовь? Получается, она только мешает выживанию и поэтому должна была исчезнуть много лет назад. А получается прямо наоборот. Все оживились. Послушать про это богатое слово в нашей провинции всегда много желающих. — Э-э-э… — сказал озадаченный Сундук, поправляя очки. — Ну… м-м-м… на самом деле нет единого мнения по поводу того, чем можно считать гомосексуальность — то ли это эволюционное отклонение, то ли природный механизм контроля рождаемости, то ли еще что-то. Предлагаются разные модели… Он там что-то еще продолжал, но в этот момент Даня довольно невежливо ткнул меня локтем в бок и глазами показал на наш листочек с перепиской, где добавилась очередная заметка: «Твоя Мира там сидит и ушами шевелит. Эволюционно бесполезный организм». Я тяжело вздохнул и включился в дискуссию: «Если и бесполезный, то все равно дико красивый. А у твоей Жанны уши продолжаны!» «Такого даже слова нет». «Теперь есть. В смысле что они продолговатые». «У всех людей уши продолговатые, дебил», — написал Даня и для большей доходчивости покрутил пальцем у виска, на что я с хихиканьем попытался предъявить ему свои уши меньшей протяженности, и вот тут-то все и случилось: Шандукевич, наконец, отвлекся от своих рассуждений и заметил непорядок. — Морозов! Руденко! — Это не я, это все он! — открестился я от обвинений, тыча пальцем в сторону Дани. — Он возводит напраслину на мои уши, Виктор Петрович, это прямо невыносимо. За спиной коротко засмеялась красавица Мира. Биолог снял очки и вгляделся в нас обоих. Впоследствии я несколько раз пытался понять, почему Сундук сказал то, что сказал — но так ничего и не придумал. Может, его, как учителя биологии, осенило насчет булькающих в подростковой крови гормонов; а может, директриса на очередном совещании предостерегла насчет неправильных устремлений, который могут проснуться внутри учащихся в это тревожное время. Наконец, нельзя исключать, что тон его потоку сознания задала эта дурочка Митина со своими мерзкими вопросами — наверняка мы этого никогда уже не узнаем. Известно только то, что произошло на самом деле, когда биолог открыл рот, протер очки и сказал: — Послушайте… Я не знаю, какие отношения вас связывают: и это, несомненно, ваше личное дело… Класс ахнул: какая замечательная тема для обсуждения! Для биологии в самый раз. — Поцелуйтесь! — с истерическим восторгом взвизгнула сбоку дурочка Митина. — Замолчи! — взъярился Сундук. — Так вот, эти отношения могут проявляться только на переменах — а еще лучше вне школы! Они не должны мешать уроку. Вы десятый класс! Должны понимать! — Я ничего не понимаю, у меня же вообще нет никаких отношений… к сожалению, — прошептал я, и Мира за моей спиной засмеялась еще раз. Будь на месте Сундука кто-то из одноклассников, он бы получил в ответ краткую, но раскрепощенную фантазию относительно собственных половых привычек. Но биолог явно не подходил на роль мальчика для битья, поэтому с немедленным возмездием не сложилось. Пока в классе царило веселье насчет нашего предполагаемого союза, я мельком глянул на Даню: он как-то весь съежился и остановившимся взглядом смотрел в никуда. Биология тянулась бесконечно, но не вечно, и после звонка я в числе последних вывалился в коридор. — Эгегей, Тёма! — Женя Терпения, ухмыляясь во все свои двадцать зубов, караулил у окна. — Я тут песню про вас с Морозовым придумал, хочешь послушать? — Упаси боже от такой удачи, — пробормотал я, но одноклассника было не остановить. — Голубая луна всему виной — так в округе говорили… — Жека пританцовывал и распевал слова по памяти, что должно было наводить окружающих на определенные мысли, но всем было не до того. Мимо тек человеческий поток, и из него выплескивались буруны и волны интересующихся: ребята останавливались, прислушивались, улыбались, отпускали одобрительные замечания. И девчонки тоже. Это было хуже всего: девчонки тоже. — Этой странной любви, этой странной любви так ему и не простили! — закончил Терпения уже совсем громко, притопнул и прихлопнул напоследок в ладоши. — Как, Тёма, ты уже пригласил Даню на свидание? Если Лавушкина отказала, значит, надо переключаться на более реальные цели, понял? В глазах у меня потемнело. Школа хихикала, ухмылялась, скалила зубы сотней расплывающихся лиц. Но эти мерзкие слова произносил уже не очкастый Сундук, к которому у меня не было доступа: шкафообразный грузин однозначно заигрался во вседозволенность, и этот недуг следовало излечить. Я сделал несколько быстрых шагов к Жеке и без предисловий выбросил вперед кулак. Терпения дернулся от удара, отшатнулся и прижал руки к лицу. Из-под пальцев потекла тонкая красная струйка. — Руденко, ты вообще охренел, что ли? — больше изумленным, чем злым тоном выдохнул парень. — Ты мне нос сломал! — Не сломал, а расквасил, — поправил я. — За то, что у тебя голова пустая и язык без костей. Чтоб думал в следующий раз, когда им трепать. Думать вообще полезно, это я тебе как знаменитый мыслитель говорю. Отвернувшись, я привычно поискал глазами Миру — пусть бы посмотрела на мой триумф, девчонки любят победителей. Но ее нигде не было. Ни ее, ни Дани — и зачем вообще тогда было все это представление? Я беспомощно огляделся. На душе скребли, что-то закапывая, целые кошачьи стаи. На морозовском «Плейстейшене» мы в тот день так и не поиграли. И вообще Даня перестал приглашать меня домой. В классе мы хотя и сидели вместе, но ничего больше не писали на вырванном из тетрадки для гениев листочке. Женя Терпения не стал поднимать скандал: на вопросы относительно разбитого носа он отвечал, что просто каштан упал на лицо — сорвался с ветки в парке и упал, несмотря на апрель месяц. Я сходил на нормальное человеческое свидание с Мирой. Потом еще на одно. На третьем выяснилось, что она равнодушна к творчеству русских писателей начала двадцатого века, и по этой причине более близкое наше общение не сложилось, но, к счастью, к этому моменту мне уже нравилась Алиса из параллели. Даня записался в наш любительский театр «Колосс» и увлеченно играл там. Как-то случайно вышло, что на роль романтической партнерши ему выбрали улыбчивую Жанну, и на премьере он ее при всем честном народе целовал прямо на сцене. Аншлаги были невиданные. Потом он охладел к Жанне и за год перевстречался с половиной десятиклассниц — наверное, зарабатывал себе репутацию донжуана. Лена Митина уехала в свою Америку, и с тех пор от нее ни слуху ни духу. Выпускной прошел как положено, сценарий был написан учителями и поэтому оказался невыносимо скучным. Впрочем, это не помешало всем как следует напиться и напоследок получить от одноклассниц желаемое. Жизнь тянулась резинкой — чем дальше, тем хуже, и лишь иногда в ретроспективе ощущалось притупленное изумление: как один невовремя заданный вопрос радикально изменил жизнь четырех людей. И какая все-таки невероятно хрупкая вещь эта ваша дружба. ***