Биться за мечты

***       Проводишь рукой по мятой простыни, приподнимая уголки губ. Заправляешь кровать и ставишь галочку на доске в спальне, напоминая себе сменить комплект постельного белья. У тебя теперь своя дисциплина, и ты не готова с ней расставаться, ради чего бы это всё не делалось.       Спускаешься на кухню, целуешь дочь в макушку, и она улыбается, обхватывая тебя за шею руками, льнёт к бесконечной нежности, а ты не можешь ею надышаться. — Сделать тебе чай с молоком? — улыбаешься, подходя к плите. Достаёшь любимый заварник, наконец перестав откладывать предметы на праздники и важные встречи. — Можно просто молоко? — дочь улыбается, солнце находит своё отражение в её глазах, а ты замираешь, держа в руках бутыль белой жидкости. Ваше чудо не спит всю ночь, и вы с Даном укачиваете Киру по очереди. Оба не высыпаетесь, и ты в сотый раз говоришь, что не готова ехать не репетицию, пока Балан пронзает тебя сочувствующим взглядом и прокручивает в мыслях то же самое. Он тоже не хочет уезжать. Даже ради нового альбома, весь мир для него заключён в маленьких ладошках, что цепляются за ворот футболки, и ты позволяешь околдовать себя этим зрелищем. Смотришь вместо документальных фильмов, слушаешь размереное сопение мужа и дочери вместо психологических подкастов, выучиваешь наизусть сказки, а не тексты песен. — Тебе сделать кофе? — опираешься на столешницу, пока Дан что-то усердно исправляет в своём блокноте, едва удерживая голову над столом. Проводишь рукой по его волосам, за ухом, и он благодарно целует твою ладонь, сонно улыбаясь. — Американо, малыш. Два, — посылает в воздух вибрации, и ты киваешь, доставая молоко. Хорошенько его взбалтываешь, колдуешь с туркой, отказавшись этим утром от кофемашины, ставишь мужу кофейную кружку, а себе наливаешь тёплой воды с лимоном. Она помогает тебе прийти в себя. — Спасибо, — шепчет, делая несколько больших глотков, а ты молчаливо киваешь. Держишь ровно спину, потому что это держит тебя в рамках, отделяющих ото сна. Кира напоминает о себе горьким плачем, и Дан подхватывается со стула. — Проголодалась, — знаешь наизусть каждую интонацию своего ребёнка, а муж кивает, открывает холодильник в поисках сцеженого молока и замирает, ничего не понимая. — Родная… — он уже хочет спросить, не приснилось ли ему в 10 сладких минутах их утреннее действо, а потом замирает, окидывая взглядом баночку в твоих руках. Ведёшь глазами по пустому стеклу и вздрагиваешь, бросая взгляд к двум пустым чашкам. Испугано смотришь на Балана, а он слегка посмеивается, опираясь спиной на холодильник. Закрывает лицо руками, а после этого одаривает тебя возбуждённым взглядом. Слизывает с губ остатки кофе и наклоняется слишком близко, чтобы соблюдать рамки приличия. — Прости, я, — хочешь начать оправдываться, но он не даёт. Накрывает твои пухлые губы, затягивая в сладкий поцелуй, а после прикусывает мочку уха, обдавая его горячим дыханием. — Теперь я знаю, за что она так любит твоё молоко, — хрипит смешком, обнимает тебя за плечи, а ты упираешься лбом в твёрдое тело, обхватываешь мужчину руками за торс и жмёшься ближе, потому что отпустить его — выше твоих сил. — Очень вкусно, — краснеешь, зарываясь лицом в белой футболке, а он идёт, пританцовывая к лестнице, и ты больше, чем уверена, что ваше счастье будет длиться вечно. — Конечно, можно, — выдавливаешь из себя улыбку, сглатывая подступающий к горлу комок, и Кира покачивается на стуле, пока ты одёргиваешь своё внутреннее «я». Хочешь сказать, чтоб она была осторожнее, но боишься, что голос сломается на какой-то из гласных, и ты прорыдаешь в майку дочери, так и не сумев совладать со своими чувствами. — А когда папа придёт? Сегодня уже суббота, — разливаешь молоко мимо стакана, впиваешься зубами в губу, не позволяя выдать хотя бы писк. Тебе так стало невыносимо сложно без него, как никогда не было. Считать дни до его прихода, улыбаться дочери, потому что «всё временно» и верить, что он когда-нибудь образумется. Верить, что не ты его сломала и заставила найти замену. — Я думаю, через несколько часов будет уже у нас, — искренне улыбаешься, предвкушая встречу с человеком, в спину которому кричала, что справишься со всем сама. Желая увидеть его тёплые глаза и утонуть в объятиях, которыми вы одариваете друг друга при каждой встрече, чтобы не разочаровывать дочь. Кира ещё с детства запомнила этот ритуал: если папа обнимает её и маму, значит всё хорошо. Твоё пятилетнее счастье летит по ступенькам вниз, едва услышав звук подъезжающей машины. Ты не успеваешь за ней, путаясь в длинной юбке, смеёшься, поднимая подол и хватаешь малышку за руку как раз вовремя: она подскальзывается на плитке и едва не падает. Вскрикивает, испугавшись, тяжело дышит, а ты падаешь перед Кирой на колени, проверяя, не ушиблась ли она. Твоё счастье изучает тебя внимательным взглядом, пока глаза наполняются слезами, но срывается с места как только открывается дверь. — Папа! — Дан роняет букет цветов на пол, когда дочка влетает в его объятия. Смотрит на тебя, извиняющеся, а потом протягивает руку, желая, чтобы ты присоединилась к семейным объятиям. Плюёшь на цветы, на то, что безумно испугалась за Киру и шагаешь в его руки. Целуешь в щеку, не позволяя себе лишнего. — А чего ты носиком шмыгаешь? — Дан осторожно касается пальцем щеки дочери, а она перебирает ладошками его кожаную курточку, всё еще вздрагивая от эмоций. — Я подскользнулась, — Балан качает головой, зацеловывая ребёнка в обе щеки. — А сейчас чего плачешь? — Страшно, — выдыхает малышка и жмётся крепче к мужскому телу, пока ты ласково поглаживаешь ей спину и вдыхаешь одурманивающий аромат любимого мужчины. — Ничего не бойся, когда я рядом, — Дан касается кончика носа дочери, а ты вникаешь в каждое его слово. Он же твой мужчина, и ты ни с кем не станешь его делить. Никогда. — Пока папа вас обнимает — всё будет хорошо.       Снова теряешься в пространстве, становишься за дочерью, касаясь её густых волос. — Можно я заплету тебе две косички? — она сосредоточено кивает, очевидно, прокручивая в голове свои воспоминания, а ты берёшь гребень с тумбы, напеваешь любимую песню бывшего мужа и принимаешься расчесывать свою крассавицу.       Пытаешься понять, что пошло не так, и когда у вас с Даном начались разногласия, но этот момент ускользает из рук, будто бы его и не было, и ты с отчаянием понимаешь, что это — самая настоящая правда. Вы расстались не из-за твоих причуд, не из-за карьеры, а из-за того, что изначально были слишком похожими, скучными, влюблёнными в музыку и друг друга, артистами. Полной грудью дышали, занимались любовью до охрипших голосов, кричали о любви всеми возможными способами. Боролись за то, что должно было жить вечно, но вы слишком хотели это сохранить, чтобы судьба дала вам шанс.       Доплетаешь последнюю косу, заканчивая в голове куплет Printre Nori, и целуешь дочь в макушку. По её щекам текут слёзы, а ты не понимаешь, что сделала не так. Просишь прощения за сильное натяжение, за цепляющуюся расческу, а Кира качает головой, перекатывая пустой стакан из одной ладони в другую. Берёшь её за руки, вглядываешься в глаза и тонешь в угольных глазах. — Что такое? — Папа всегда так делал, — шепчет, отворачиваясь от тебя. Прячет свою боль за маской, и ты жалеешь, что на собственном примере показала, как их носить. Касаешься острого плеча дочери, понимая, что подростковый возраст — не самое лучшее время для того, чтобы быть в неполноценной семье.       Тянешь Киру за руку на диван, и она прижимается к тебе, всхлипывая. Укачиваешь её и ваши совместные воспоминания, поглаживаешь дочку по голове, а она только вздрагивает. Ты хочешь кричать. Звонить Дану и вторить в трубку о том, что он нужен их дочери. Напомнить, что только в его объятиях всё хорошо, ведь он сам научил. Этот код был запущен в её кровь с молоком матери, потому что ты обретала покой только в этих руках.       Но ты не даёшь себе слабости, учишь дочку тому, что боль — не порок, питаешь её внутренней силой, и ужасаешься вашей с Баланом неутихающей связи, когда раздаётся дверной звонок. Он уже больше двух лет не открывал эту дверь своим ключом, хоть он у него и остался. Не знаешь, чего именно хотел этим действием добиться, но Кира не торопиться выпускать тебя из объятий, и вы игнорируете следующие два звонка, удерживая друг друга от очередной ошибки.       Ты меньше всего на свете хочешь снова увидеть его глаза, потому что они — твой наркотик, и тебя с каждым разом всё сильнее затягивает к точке невозврата. Ты больше всего желаешь, чтобы последние два года твоей жизни оказались сном, а твой муж не ушел к девушке «поинтереснее, которая уделяет время еще и ему, а не только работе». И если сейчас он вернётся — ты готова простить ему всё, но поэтому не хочешь с ним встречаться. Тебе, по сути, не за что его прощать. Он гладит тебя по волосам, пока Кира отдыхает после первого занятия танцами, а по телевизору мелькают картинки из «Однажды в Голливуде». Целует в висок, пробегается пальцами по зажатым плечам, и ты растягиваешься на его коленях, довольно мурча. Он накрывает твои губы поцелуем и замирает около уха. — Давай купим билеты куда-то на острова и все вместе полетим на недельку, — целует за ухом, посылая импульсы по всему твоему телу, и ты дрожишь, не желая двигаться. — На следующей неделе выпуск альбома. Я не могу, — тянешь с сожалением, переворачиваясь на другой бок, и он кивает. — А после выпуска? — Надо готовить следующий, плюс, прямые эфиры Голоса, коллаборация с Качаровской, аромасвечи, коврики для йоги, прочие мелочи, — Дан отстраняется, говорит что-то об отдыхе и совместно проведённом времени, о том, что он устал быть наедине с дочерью и объяснять ей, почему мама снова осталась в Киеве, а ты пропускаешь всё мимо ушей, будучи слишком уставшей для серьёзных разговоров. Говоришь что-то о том, что любишь его и просишь отвезти Киру утром в бассейн. Еще не знаешь, что вскоре будешь мечтать хотя бы о совместном ужине и уделять дочери всё своё свободное время, потому что ваш папа не выдержал твоей силы. Что будешь перелистывать фотографии с дочкой со слезами на глазах, потому что он есть на каждой. Ты засыпаешь, не зная, что начнёшь считать часы до вашей встречи и молиться, чтобы он не забыл прийти. Чтобы просто вдохнуть его терпкий запах и коснуться небритой щеки в небрежном поцелуе. — Таня! Кира! — Дан забегает в столовую, где вы сидите, падает перед вами на колени и загребает двоих в свои сильные объятия. Целует каждую в волосы, а ты дрожишь всем телом и шепчешь что-то непонятное даже для себя самой. Цепляешься за его плечи, пока Балан снимает солнцезащитные очки и усаживает дочь себе на колени. — Как же вы меня напугали, — ты отворачиваешься к окну, кусая ладонь, потому что безумно хочешь оказаться там же. Уснуть на его руках и проснуться посредине лестничного пролёта, прижатой к крепкому телу, но Дан теряется дыханием в волосах вашей дочери, шепчет, что пока он рядом — всё хорошо, а ты гладишь её по спине, и тебе бы верить его словам, но в голове мелькают картинки вашего совместного счастливого прошлого, и ты чувствуешь несуществующие поцелуи на своей шее. Боишься даже представить, что эти губы были в других местах на другой женщине. Тебе плевать на её возраст, статус, и ты даже веришь, что они искрене друг друга любят, но не можешь радоваться за них, потому что она — не ты, а ваше счастье вдребезги разбито.