Au Calme

— Побег от страха — не панацея, — тихо, с ненавистью к собственной слабости бормочет Сара, падая лицом в подушки. Звёздный прямоугольник неба дразнит насквозь выбитым причудливым узором номера пассажирского талона. На тумбочке в двух шагах покоится причина назойливо мельтешащего беспокойства. Пружины матраса притворственно поскрипывают — она нехотя бредёт к окну. Задёргивает плотные шторы, отрезая себя от шёпота, и вновь валится ничком на кровать. Её донимает страх: беспочвенный, негромкий. С ней в прятки играет сам монстр, белёсый лик луны подговаривает на свербящую шалость. Пальцы бездумно водят по забронированному билету до Гальштата — почти не морщится, когда насквозь выбитые по прямоугольнику цифры шьют обветренную кожу щёк. Австрийская провинция, тысячи километров, долгий и мучительный перелёт... И всё ради чего? Побег от детского кошмара? Она могла добраться до соседнего штата и успокоиться. Могла переехать к отцу в Канаду и остаться с его новой семьёй, связываясь с мамой по телефону и изредка приезжая. Одного раза в пятилетний промежуток для восполнения пробелов общения хватило бы с лихвой. Могла успокоиться полумерой, нутром осознавая, что никакое расстояние, да даже океан не спасёт её от этого монстра. Она старается не думать, но всё тщетно — накануне истекает для проклятого десятилетний плен. Сара сгребает вещи в охапку и спешно взбирается по опущенному трапу. Здесь фантастически красиво — слова до единого застревают в горле. Диаметральная противоположность невзрачного и смертельно опасного затаёнными невзгодами Сентфора. Мрачного, душного, дождливого — под стать званию города проклятых. В день прибытия Сара успевает вымокнуть до нитки и забрести в местную церковь. Добрые полтора часа проводит за чтением у фонтана на главной площади, отвлекаясь лишь на чей-то заливистый, до дрожи заразительно-искренний смех. С затаённым ужасом, с недоверием вслушивается, отмечая сухими губами — хочу почувствовать это снова. Она вдыхает глубоко, жадно, до краёв хватая лёгкими озёрный воздух — голова кругом, а она играючи, с безумной улыбкой, с распростёртыми ладонями несётся вслед. Взахлёб прочитывает купленные на австрийском рынке, вручную сшитые сборники гальштатского поэта. И даже стихи — короткие, с витиеватыми рифмами, что лишь к третьему дню неохотно поддаются ломаным немецким — пропитаны покоем и свежестью до того безрассудными, что из скорченных лопаток режутся крылья. Застывает посреди причала, глядя в квадраты оконных рам, изукрашенные цветастыми занавесками. Петунии в подвесных горшках пылают, напитанные солнцем, горят и шепчут австрийские сказки ветру. Здесь пристанище покоя — и в доказательство тому волны трёхстопной колыбелью плещутся о каменистый берег. Бриз щекочет слух шёпотом и насмешливо плещется мелкими брызгами у подножия часовни — отбивающегося в ритм покоя сердца городка. Сара презрительно вслушивается, когда под рёбрами жжётся её собственное, едва бьющееся, изломанное и изувеченное. Она пылает, тлеет с бризом на губах, взлетает, дотрагиваясь до выжженных лаской солнца звёзд. Здесь тепло селится в сердцах, выравнивая сутолочный ритм биения. Кошмары, страхи, сожаление омыты, выглажены, упокоены гальштатскими приливами. Городу понадобилось два дня, чтобы отучить Сару прятать руки в карманах, столько же кряду — одарить крепким сном без сновидений. Сара надевает футболку — больше не боится, что кто-то разглядит витые шрамы на предплечьях. Она не опасается смотреть на них сама — памятные подарки из музыкальных пальцев самого монстра не взывают к дрожи. Сара пропитывается покоем от пяток до кончиков волос, что вьются в отсутствии ненавистных щипцов, хватает воздух с жаром, жадно, взбираясь на выступ статуи, и с тихим вскриком, вскидывая ладони к солнцу, соскальзывает обратно наземь, пока душа противу ветра набирает скорость под покровом палящего. Вечерние прогулки вдоль берега становятся последним единожды до краёв заполняющим сердце штрихом. Здесь хотелось остаться навечно, поселившись в одном из крохотных домиков на берегу с пёстрыми цветами и аляпыми занавесками. Просыпаясь каждое утро, плестись к балкону и тянуть руки к горам, встречая подглядывающее из черт горизонта солнце, дышать ладаном у порога часовни и слушать, слушать, как местные читают свои причудливые стихи о любви к миру — сквозь чужой язык она сама тому учится. Сара готова была на манер русалочки Андерсена стать пеной на мрачных волнах. Лишь бы гальштатский ветер, легонько подхватив, обронил узором брызг по неотёсанному камню. Она зябко жмёт плечи, изласканные гальштатским ночным воздухом, и теплеющим взором встречает степенно вступающую в свои права луну. Мелкие фонарики бесчисленными светлячками изукрашивают синеватый полумрак. Весь городок ими усыпан, дрожащими и теплеющими, их свет отражает и треплет водная гладь. С необъятной высоты ласково поглядывает сама Луна, наверняка любуясь. Огни гаснут вслед за желтоватым светом в створках ставен. Видимо, слишком поздно уже. На часы здесь Сара смотрит одним лишь ранним утром, едва проснувшись. И время от этого тянется иначе. Лёгкое белое платьице вдумчиво треплет ветер, гладит колени, поддевая тонкими пальцами кружево. Сара закрывает глаза, скидывает босоножки прямо на берегу и босиком ступает по брусчатке, впитывая и запоминая прохладу вечера и структуру отсыревшей древесины. Слуха бережно касается тихая инструментальная музыка. Бледный полумесяц участливо светит ей под ноги, а Саре вдруг кажется, что поёт для неё сама луна. — Сара-Сара… — зов бархатом оглаживает воспалённые нервы, ласкающими жестами приводя в чувство. Сара не дрожит. Смело глядит в расплывающийся по воде лик луны, а та — на неё, покровительственно и нежно. На самом краю причала, на корточках, склонившись к воде, неторопливо разглядывает своё отражение темнота в обличии с подкладом из алого сатина. Темнота, умудряясь двигаться по брусчатке без скрипа, разворачивается. Луна дрогнула, робко выглядывая из-под пелены молочного тумана, и окинула слабым свечением силуэт мужской фигуры, обтянутый тяжестью нависающей беспросветной темени. Он бы сливался с беззвёздным небом и зеркалом степенного прибоя, не будь сосредоточением первозданного мрака — самой бесплотной тьме первенство уступить не готов. Сущий кошмар, преследующий в контрастно сладких сновидениях, в лунном свете на волнах и блеске крыльев тысяч крошечных гальшатских светлячков. Избегает темноты, где он словно поселился с самой первой встречи, и гадкий шёпот льётся в уши под покровом ускользающего октября. Затыкает уши, жмурится до мерцающих под зажатыми веками молочных звёзд — образ возникает, нагоняя дрожь. Он сводил с ума на протяжении всего десятилетия. Рвал душу на лоскуты, скручивал, топтал. Сара искренне не понимала: хотеть быть ненавистным — бывает так разве? — Готов бежать за мной до самого края света? Мужской смех вторит глухими ударами по рёбрам, до хруста сжимает диафрагму и обрушивается напоследок раскатом грома. Сара кривит губы. — Так ты убегала от меня, — спокойно констатирует Человек. — Глупо, правда?.. — Попытка была достойной. Но наша связь слишком… — водит по локонам раскрытой ладонью, любовно сгребая концы в пригоршню, — слишком крепкая, чтобы расстояние помешало мне добраться до тебя. Девушка потянула край маски вверх — тот поддался сразу же. Волнение выдало сбившееся дыхание, Человек замер в ожидании всполохов отвращения в глазах спутницы. Она приближается, обжигая губы дыханием, заглядывая, наконец, в эту бездонную серость, понять которую ей не суждено вовек. — Не дождёшься, — проговаривает едко, безжалостно, возвращая вольто на законное место, и прижимается к мёртвым губам своими, обжигаясь холодом. Всматривается в чернеющие прорези личины, пока диафрагма надтреснуто сокращается. — Растущая луна… — шепчет Сара, зачарованно любуясь бликами на лениво танцующих в такт сонате волнах. — Стареющая, моя дорогая, — Человек жмётся со спины, невесомо очерчивая талию пальцами. — Звёзды умирают однажды, но луна делает это каждый цикл, возрождаясь вновь. — Не умирают ни те, ни другие, — хмурится девушка, оборачиваясь в захвате объятий. — Гаснут. Разве погаснуть — не синоним смерти, скажем, и для человека? Лунный свет косыми лучами режет по прорезям личины, позволяя Саре рассмотреть его глаза — серые, из воска выплавленные. Сам тянет маску вниз — ремень на затылке с треском рвётся. Лунный лик с червлёными губами выскальзывает из ладоней, прокатываясь краем по отсыревшим доскам. Ладони невесомо пробегают по щекам, оглаживая скулы, впиваясь в корни вьющихся волос, пока губы чертят узоры по податливой мягкости шеи. Он вдыхает запах кожи, пропитавшейся свободой и местными травами, прижимается теснее, ближе, падая на колени, лбом утыкаясь в живот, беспрестанно оглаживая пальцами спину и оставляя поцелуи сквозь тонкую ткань. Музыка затихает, и Сара встревоженно вслушивается, замирая под натиском мучительных ласк. Тишина сжимает глотку прохладными пальцами, горячие руки чертят завитки от щиколотки до колена, забираясь под кружево. Сара молитвенно всматривается в небо, в опустившийся к ветхому причалу мрак, бледную луну и молочные, почти не различимые звёзды, что гаснут, едва успевая вспыхнуть. Догорают, не воссияв. Игру пальцев по инструменту продолжает мутнящееся сознание, и сердце вторит трепетом касаниям. ━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━ Лунный шарик белеет в синеве сатиновым обрубком, дробится на катающихся под горизонтом волнах и оглаживает спущенные с причала ступни. Вода тёплая — будто не осень своими пёстрыми красками уже целый месяц играется. Сара слабо поджимает закоченевшие ноги к телу, цепляясь пальцами за колени. Кожа на плечах покраснела, исцарапанная ветром, голые ступни кровоточат, и полы белоснежного платья чернит тина вперемешку с пылью. Она приоткрывает глаза и поднимается на локтях, сжимаясь от гнетущей тяжести в голове и конечностях. Ей с трудом удаётся разлепить глаза — поначалу только правый, что сразу же замыкается. На веки будто свинца расплавленного налили. Мрачная картинка пред глазами нещадно мутнится, не позволяя разглядеть ни зги. Издали, с другого края побережья доносятся невесомые звуки фортепиано. Словно сама луна поёт для неё. Сара слышит трепет, вновь смыкает веки и представляет пластичные пальцы, что терзают клавиши податливого инструмента чувственным танцем. Они будто выводят узоры по коже — осязаемо, нежно, зарываясь шёпотом в корни волос. Мелодия нарастает, разливаясь лунным светом по тёмным волнам, стрёкот сверчков гудит из зарослей камыша и все ночные звуки создают идеал в своём истинном проявлении, ласкающий сердце неприкрытыми изъянами. В правой ладони зажата чёрно-белая личина, ленты двойным узлом смыкаются на затылке. Сара на дрожащих ногах спускается к воде, рассматривая подрагивающее отражение — выкрашенный в перевёрнутый треугольник чёрной краской лоб и могильная тьма вместо голубизны глаз. Бледные губы — как её собственные, но холоднее. Будто совершенно мёртвые. Сара поднимается на ноги, опираясь на перила, и бредёт по направлению слышимости мелодии, напрочь забывая об оставленных близ причала босоножках. К пальцам, любовно перебирающим клавиши. К лунному свету, играющему в сполохах тёмных волн на манер отражения в зрачках монстра. К своему покою, незримому и далёкому, утопающему в тёплой воде. Будто не осень второй месяц без устали мучает город покоя болезненной красотой увядания. Опускается с прогнивших досок к своему статично дрожащему отражению, в объятия её неугомонного монстра с холодными керамическими губами, к лунному свету, играющему всполохами в глазах цвета пыльного предрассветного неба. Тёплая вода обнимает её, подхватывая кружево платья, треплет впитавшие запах монстра волосы, затекает под вольто и остаётся горьким привкусом в уголках губ. Сара закрывает глаза, выпуская из лёгких воздух сквозь плотно сжатые зубы. Последним, что она слышит, остаётся трепет всполохов лунного света. Последним, что Сара чувствует, становится покой, пришедший на смену безутешному страху.