.

Загнать себя в депрессию - весело. Две таблетки и уже ничего не бесит: Ни погоды грязное месиво, Ни отсутствие мердседеса. А ещё есть маза повеситься. ©Иван Беседин Тсуна ноотропы глотает не горстями даже, пачками. А потом заливает самым высокоградусным пойлом, которое находит под рукой. Только после этого руки - кожа нежная, только на прошлой неделе пришлось отбиваться от подосланных убийц во время званого ужина, ладони были похожи на два стейка средней прожарки, господи, как же он ненавидит свинину - перестают трястись мелко-мелко. Тогда можно поспать, роскошные шесть часов которые он проводит вне особняка, вне своего кабинета, вне этой долбаной страны. Ему снится Япония, мамина стряпня и Киоко-чан, мило улыбающаяся кому-то, кто не он. Сейчас Киоко, сестра Рёхея, светская львица, и братец, даром, что так и остался повернутым на "ЭКСТРИМЕ" гиперактивным ребенком, подыскивает ей партию получше (и, хоть это не оговаривается вслух, подальше от Вонголы. Тсуна не возражает. Тсуне уже похуй). Зато Вария, впервые увидев, как Тсуна запивает полблистера фенибута водкой из горла, проникается уважением. И зовёт большого босса к себе в особняк на пьянку. В смысле, обсудить важное деловое предложение, конечно. Предложение и впрямь важное - Вария снова становится официальной частью Вонголы, отказавшись от суверенитета. Хотят перекладывать все последствия своих выходок на чужие плечи, расшифровывает Тсуна. Расшифровывает и подписывает договор, почти не жалея - зато теперь на Занзаса можно орать. Последний довольно скалится и предлагает отпраздновать. И вот тут начинается пьянка. Пьет Тсуна много. Но даже Маммон, мысленно подсчитывающий стоимость каждой выпитой бутылки, молчит, потому что боссы, по-братски обнявшись, горько плачутся друг другу на подчинённых. А утром, все так же, в обнимку (но, слава-блять-богу, одетыми), проснувшись в комнате Занзаса, глушат минералку, гоняют явившегося за драгоценным Джудайме Хаято и братаются. Ради таких кадров даже дорогущего Блю Лэйбл Джонни Уокера не жалко, честное слово. Теперь Вария делает грязную работу. Бельфегор резвится, Леви А-Тан демонстрирует свою преданность босс-ам, Маммон считает деньги, Луссурия, Скуало и Фран, кажется, тоже довольны. Занзасу не приходится отчитываться не перед кем, кроме Тсуны, а "Савада-брат" все понимает, запивая очередную порцию таблеток чем покрепче. Верде синтезирует для него какую-то новую дрянь. В какой момент Маммон открывает тотализатор на него, Тсуне не интересно. Вопрос, как скоро он перейдет с "безобидных таблеточек" на наркоту, волнует всех. Рёхей простодушно ставит на "никогда", и Тсуна рад бы, чтобы так и случилось. Но сам он склоняется к варианту "пара лет" (хотя Маммон и не даёт ему сделать ставку, аргументируя тем, что Тсуна специально потянет время, чтобы сорвать куш. Как будто Тсуна может тянуть). Тсуне двадцать три. Десять лет назад он смотрел на девочку за соседней партой и отзывался на "никчёмный". Девять лет назад он, вереща, что не хочет всего этого, сражался с превосходящими по силе противниками ради людей, ставших не семьёй даже, а кем-то ближе, подпинываемый в спину вредным репетитором, зовом крови и долгом. Пять лет назад он официально стал боссом самой влиятельной семьи Италии (если не мира) и был принят членами Альянса. Четыре года назад его приняла Вария, снова став частью Вонголы. Все это время его постоянно, практически без перерывов пытаются убить. Отравить, застрелить, задушить, утопить... У убийц не хватает фантазии - уже в пятнадцать Тсуна попробовал все, что могло нанести ему смертельные увечья, и не по одному разу. Спасибо, Реборн, дьявольски хороший дворе... Репетитор, в смысле. Тсуна глотает ноотропы и ту дрянь, что поставляет ему Верде. После нее у него будто второе дыхание открывается, а в сутках появляются лишние пять часов. Иначе как Тсуна умудряется проспать обычные шесть за два? Он уворачивается от пуль, опрокидывает бокал с отравленным вином - Занзас вливает второй в глотку отправителя с садистским смешком - выпрыгивает из заминированной машины, за шкирку вытаскивая следом Гокудеру, выживает-выживает-выживает... Тсуна в депрессии с тех пор, как в дверь его дома ввалился младенец с пронзительным "Чаоссу!".