Часть 1

Твоя протянутая рука тянулась ко мне и звала вперёд, в безумное путешествие. Я знала, что ты обманешь меня, сестра, я знала, что ты знаешь о моих догадках. Мы обе знали о твоей лжи. Ты позволила мне лгать себе и тебе, ты пользовалась тем, что я не могу говорить, ты была этому рада. Ведь тебе не приходилось отвечать на мои вопросы. В закате играло солнце, твои сухие и ломкие волосы нисколько не красивы в этом ужасном ракурсе. Ты совершала добро, много добра, но я не знаю души, что будет ядовитей, чем у тебя. Я искала тебя с самой нашей первой встречи, но главной моей ошибкой было считать, что ты существуешь на свете. Тебе никто не давал морального права делать из меня свою марионетку, но я согласна. Я пошла бы за тобой даже в ад. Но ты не взяла меня с собой как раз потому, что я была единственной, кому ты верила. Мне ясно действительно одно – ты прекрасная лгунья. Лгунья, что верила в собственную ложь. Ты всегда была бесчестной пришелицей в этом мире. Как же ты любила играть с людьми. Я ненавижу тебя, моя названная сестра. Что хуже всего, ненавижу не за твой бесчеловечный поступок, а за то, что ты меня бросила здесь одну. Дрянь. Но я всё равно тебя люблю, ведь. Я единственная, кто мог тебя понять. Ты жаждала лишь двух вещей – свободы и развлечений. Теперь ты довольна сорванным кушем, сестра? Это даже не смешно. Ты действительно кинула меня в этом мире. Что ж, я закончила своё послесловие перед началом. Полагаю, теперь наконец можно начать повествование. Но перед этим я должна сказать, что являюсь такой же соучастницей, как и Навье. Это ненастоящее её имя, но она любила, когда её так называют. От этого мне всегда казалось, что только оно является самым что ни на есть настоящим, а не то, что было указано в её документах, уродливо подшитых в одном из вшивых кабинетов, напичканных папками с бумагами. Эта история началась восемнадцать лет назад в захолустном деревенском детдоме, где брошенные дети живут по расписанию вдали от своих биологических родителей. Не скажу, что мы недоедали, не скажу, что нам не в чем было ходить. К нам нередко приезжали общественники, фотографировали нас, делали нам «праздники», привозили немного мишуры и подарков, и, недолго пошуршав, уезжали. У нас с Навье ничего своего не было, кроме нас самих. Мы жили в одной комнате, я даже не помню, когда всё началось. Может, когда мы не поделили игрушку, а может – когда кто-то из нас встал на защиту другой. И у меня нет проблем с речью. Я просто не хотела говорить. Навье это знала, она принимала мою душевную немоту, и мы вместе играли на публику, раскрываясь только друг перед другом. У нас не было никого. Только мы сами, названные сестры. Когда мы вышли из детдома, нам пришлось жить в общежитии. Мы не почувствовали разницы между стадом людей в границах детдома и за их пределами. У нас почти не было денег. Навье же была не по годам развита. Не знаю, откуда она брала эти идеи, но она всегда руководила в нашей паре. Её нужно было только поддерживать, быть рядом, когда она морально слабеет, верить в неё и она сможет. И она смогла. Мы устроились на работу поломойками. Мы не учились, у нас не было социальных границ в голове, привычных для обычного человека, мы были словно белые вороны в чёрных накидках. Мы копили деньги, много денег. Несмотря на одинаковый возраст, Навье всегда была старше. Она относилась ко мне, словно к ребенку, до последнего. Возможно, это и сыграло роль в её молниеносном психологическом взрослении – ей было, кого защищать. Мы спали под одним одеялом и вместе уговаривали вахтёршу в общежитии пропустить нас после поздней смены на работе. Спустя несколько лет мы сделали это – купили свой магазинчик, открыв его засаленную дверь, держа потрёпанных ключ в уже сильно огрубевших от грязной работы руках. Не имея ничего своего, мы наконец это что-то обрели. На нас не смотрели парни, ведь мы были некрасивыми и неотесанными. И выглядели мы тоже, совсем как парни. Им такие не нравятся, и мы завидовали красивым студенткам, у которых было всё, что приходили к нам в цоколь за пивом по вечерам. Мы всё ещё по привычке добывали всё своими руками, пока однажды Навье с хитрым прищуром пустых лаз не сказала: «Хватит. Нам пора кого-то нанять». Это было спустя шесть лет после нашего выпуска, мы уже снимали квартиру на двоих. Потёртый кафель площадью в двадцать квадратных метров ещё пах хлоркой и привычной для цоколей домов спального района затхлой сыростью, ведь магазинчик в новостройке мы бы не осилили. Я засомневалась. Навье вновь смогла за нас двоих. С того момента, как Навье осмелилась озвучить эти страшные для меня, привыкшей тихо работать, слова, наша жизнь круто изменилась. Сестра понимала меня по одному только взгляду и не раз говорила, что рада моему тактичному молчанию. Где она успевала набираться таких умных слов, я не знаю. Но всё чаще и чаще я находила её за чтением, а наша комнатёнка начала полниться книгами. Бывало, Навье выпивала и безмятежно засыпала, но её взгляд по-прежнему был невообразимо пустым. Мне надоедало её поведение, но я была бессильна перед этими стеклянными глазами. Глазами не из этого мира. Да. Спустя полгода она окрепла и записалась в спортзал. Похудела, похорошела, начала за собой следить. Пыталась «облагородить» и меня, но я не соглашалась. Максимум, что у неё выходило – это регулярно обновлять мой гардероб. С двадцатью семью годами за плечами мы осилили перепродать наш магазин и купить новый, приносящий ещё больший доход. У нас получалось. В нас больше не тыкали презрительным взглядом из-за дешёвой одежды и неухоженных волос с ногтями, а на Навье нередко заглядывались мужчины. Бывало, она им отвечала, я завидовала ей. Сейчас я понимаю, что всё это было глупо с моей стороны, ведь она изначально не преследовала подобной цели. Навье стремительно двигалась вперёд, успевая при этом тащить за собой и меня. Я же была довольна своей ролью пассивного кардинала в тени. К тому времени я имела безупречные навыки ведения бумаг и бухгалтерии. За быстро проносящимися событиями я забывала наше никчёмное прошлое, жила вполне неплохо и у меня даже появились друзья. Мы открывали новые филиалы, праздновали корпоративы, но я была дурой. Навье молча кричала своими поступками и яркими лентами соцсетей о своём одиночестве, а я не слышала. Я была глухой, а не притворно-немой. Бывало, я по ошибке называла её даже по паспортному имени. Мы не раз ругались, в том числе из-за денег, но наша связь была слишком крепкой, чтобы так легко порваться. Прекрасная Навье, ты была демоном во плоти. В тридцать три мы давно разъехались и отпраздновали в дорогущем ресторане открытие благотворительной организации, ориентированной на помощь нуждающимся. Автором идеи тоже стала Навье. Мы закупали боксы помощи с едой и одеждой, лекарствами и отправляли в разные концы страны по почте. Навье говорила, что хочет хоть кому-то помочь. Я отупела и не замечала её равнодушного и наигранного поведения. Я заметила его уже после всего того, что случилось. Мы сделали себе имя и репутацию. Нас звали на разные сборища как создателей идеи, и мы пользовались уважением, собирали кое-какие награды от местной администрации и общественников. Навье была удивительна. Однажды она напела в уши сыну директора компании поставщиков, с которыми мы сотрудничали, что у него лучше получится руководить. Отец его был очень благодарен, что его сын-задрот наконец взялся за голову, и к власти в этой маленькой организации пришли молодые и амбициозные, а уже потом стараниями Навье мы срослись до такого тесного сотрудничества, что были близки к слиянию. Бывший директор не был дураком и помешал ей поглотить свою компанию, но Навье не расстроилась, ей хватало и этого. Порой для изменения судеб нужно так мало – посидеть в баре, пофилософствовать о жизни, о социальном неравенстве, о посуде и семье, стать для важной шишки круглосуточным психологом или на худой конец влюбить его в себя. Иногда человеку для действия нужно лишь услышать собственные мысли от другого, и дело пойдёт как по маслу. Все одинаковы в том, что считают себя особенными, что говорить о сыновьях богатых директоров и владельцев компаний. Навье знала это и ориентировалась по ситуации, внушив одному из них, что он самый достойный исполнитель великой роли, и она нужна была ему лишь чтобы донести это. Исключительный навык Навье – блеснуть взятым из журнала суждением к месту - часто выручал нас. Я не понимала, куда нам расти ещё больше, но и не останавливала её. Собственно, в этом и заключалась деятельность Навье, хотя не признанная великой и не нёсшей ничего нового, однако имевшей глубокий и трудно обратимый характер. Мы с сестрой почти не виделись, ведь дни рождения мы никогда не праздновали. У меня появилась семья. «Пока у вас есть благие намерения, ваше бессилие не бессильно». Я ошибалась, поверив тебе и став одной из твоих марионеток. Твои высокопарные слова были ложью хотя бы потому, что не имея в сердце достаточно жестокости, ты не смогла бы нести этот крест. - Не хочешь сходить со мной куда-нибудь? - Навье, мне некогда. Что ещё ты там придумала? - Предположу, что это связано с твоим новым семейным статусом. - Ты не ответила на мой вопрос. Неужели ехидство настолько важнее? - Вешаю трубку, хехе. - Навье! Пип-пип…. Ты прошла науку жизни вместе со мной, но когда же мы успели так отдалиться друг от друга? Ты любила людей, но они были для тебя одинаково безразличны. Ты творила добро, готовясь прикрыть им зло и ожидая зла. Твоё открытое сердце было доступно лишь для меня, и ты никогда не теряла бдительности, будучи моим незримым щитом от ударов судьбы. Если со мной что-то случалось, ты первая узнавала об этом и мчалась мне на подмогу. Коменне, Навье. Мы вместе так и не выучили японский. Ты сделала это одна. Насколько правильным было принятое решение, ясно становится лишь спустя время. Я приняла решение неверное. Сейчас мне остаётся только мысленно возвращаться в те моменты, прокручивать события и диалоги, пытаясь понять, смогла бы я тебя спасти, придумывая новые ответы, я думаю, как бы оно было сейчас, поступи тогда я иначе, услышь я тебя, когда ты кричала. Теперь мне и впрямь можно лишь путешествовать по воспоминаниям, не имея возможности хоть что-то в них исправить. У меня никогда не было такой силы воли, как у тебя. Ты была и есть для меня единственной с такой целеустремлённостью. Гордой походкой шагая во тьму. Я нередко думала, что мне тоже не занимать целеустремлённости, но она блекнет в сравнении с твоей. Я поняла это. Теперь ты довольна? Вся эта деятельность с благотворительностью была только прикрытием, частью твоего плана. Ты была невероятно сильным человеком. Людей, которые желают помогать другим, называют «добрыми». Но одной добротой сильнее не станешь. Поэтому ты никогда не была доброй. Ты говорила это открыто, но все думали, что ты вела себя скромно с самого начала. Чтобы из бедной стать богатой, можно иметь руки и ум. Но чтобы получить власть, нужно быть подлой. Ведь именно это ты и говорила мне, Навье. Всё, что ты испытывала к нашим подопечным – мимолётную жалость, не пережившую даже одной ночи. Я знаю, что положение никого не оправдывают. Но ты была честной – ты никогда и не оправдывалась. Навье – гений, шлёпнутый на весь чердак. Ты желала превосходства, избавляясь напоследок от терзавшей тебя невыносимой скуки. Две недели назад в коробках помощи с логотипом нашей благотворительной организации оказались бомбы. Они взорвались одновременно. С одной из них ты стояла прямо на сцене ещё одного социально-ориентированного сборища, и тебя размозжило прилюдно на глазах у десятков людей. Повеселилась, Навье? Я знаю, что ты сама это подстроила. Ты лишь стремилась к смерти физического тела и рассеиванию собственной души, стремилась к уничтожению памяти о совершенных тобой ошибках. Ты привыкла идти к вершине по головам. Тебе пришлось ожесточить своё и так каменное сердце. Ты с самого начала не поддавалась эмоциям и рассчитывала только на себя. Даже я в конечном счёте была использована тобой как стимул в трудные моменты. Когда было нужно, ты просто приспособилась. Чтобы выжить, ты заставила себя забыть о ценности чужой жизни ради достижения цели. Прости, Навье. Я променяла тебя на мужика с его болтом, я предала тебя и завела семью, забыв, что семья у меня уже есть – это ты. Я повелась на предрассудки и забыла о нашем прошлом, думая, что в прошлом ему и место. Стоит людям оказаться в глубоком океане отчаяния, они обретают себя настоящих. Ты надела маску доброй благотворительности, потому что не испытывала сострадания. Ты ненавидела тех, кто наивно полагался на мнимое улучшение своей ситуации, ненавидела, когда они следовали приказам угнетателей без попыток борьбы, принимая от тебя подачки, приправленные натянутым дружелюбием. Навье как обычно сидит, положив сцепленные в замок руки, на стол, бросает пристальный взгляд на сидящую напротив меня. Снова смотрит в свою чашку кофе – как-то отвлечённо. В молочно-белой чашке с толстыми стенками налита до середины уже холодная густо-чёрная жидкость. Навье так обожала сладкое, однако столь быстро привыкла к крепкому, горькому кофе. Нам вновь было о чём поговорить, но мы обе не произнесли ни слова в тот день. А теперь я, не мигая, смотрю на твою могилу. Как же ловко ты всех нас обыграла. Все думают, что ты была зверски убита в результате теракта, и никто не подумает, что это было эпичное самоубийство уставшей от жизни женщины. И знаю это только я. Я знаю, почему ты ничего мне не сказала, но… почему? Мне трудно смириться с твоей смертью, признаться, после того как ты меня покинула, я понимаю, что ничего не чувствую к своей постоянно капризничающей дочери, ничего не чувствую к мужу. Я хочу чего-то другого, но не в силах понять, чего же именно. Я уже знаю, что впереди меня ждут развод и алименты лишь потому, что я ошиблась, думая, что люблю. Жди меня, Навье. Я поняла то, что ты молча говорила мне, только сейчас. Мы прошли немало, не спавши ночами, шли вместе, достигая мечты, как я могла забыть? В этой игре я лишь твоя марионетка, забыла? Куда я без своего кукловода? Теперь мне тоже скучно, сестра. Спишь, сестра. А мне теперь одна дорога – в закат, к тебе, на пороги вечного сна, или?.. Причин жить мне не осталось. Два года спустя - Ты совсем сошла с ума после смерти своей Навье. Навье – то, Навье - сё. Смирись уже с её смертью! У тебя же дочь растёт! Пип-пип…