Часть 1

Гаро много чертыхается — Рин уже привык. Гаро сквернословит, ругается запойно, злится до взрыва, дерется до умопомрачения — Рин привык. Привык и иногда даже мотает на ус, потому что Гаро — его учитель. Его спаситель и наставник. Тот, в чьем лице он — впервые — нашел абсолютно все, что когда-либо искал. У Гаро нет постоянного дома — он говорит, что раньше ночевал в парках и на скамейках. Говорит и пьет свежезаваренный чай из дешевой, сделанной под глину чашки. Сейчас над их головами пусть ветхая и протекающая, но крыша. Рин учится, как латать дыры в черепице, поднимаясь на нее по вечерам, когда солнце уже клонится к закату, с тяжелым мускулистым Гаро. — Ступай аккуратно, — говорит наставник голосом без особых эмоций, а сам таким пристальным взглядом смотрит, что невольно подбираешься, — проверяй носком, когда думаешь, что место ненадежное. Вот, — он поднимает подбородок с черенка лестницы, — остановись сейчас. Подними правую ногу и попробуй носком постучать в пяти сантиметрах от себя. Гаро оказывается прав — он вообще-то всегда прав, но сам говорит, что нельзя просто верить и нужно проверять — и местечко, на которую спустя секунду Рин опускает ногу, осыпается внутрь их скромного жилища с шаркающим шумом — Рин даже пытается заглянуть в дыру, но там очень темно. Он оглядывается на наставника, и тот машет ему пальцами вперед, мол, приступай. Дескать, я все объяснил. Наставник учит его забивать гвозди. Учит, что не все взрослые так правы, как им бы хотелось. Учит, что сильные и живые не только люди и герои, но и монстры. — Я не герой, — говорит наставник и мгновенно режет его взглядом внимательным, холодным. Ледяным даже, — я убивал тех, кого называют героями. — Но теперь вы перестали? — спрашивает Рин и кутается в ветхое покрывало, повисшее на плечах — его наставник обходится жаром тела, а он еще не может: молодой, не нарастивший мышцы, думает он. Наставник смеется сухо: «Глупый». Рин любит задавать вопросы и ждать на них ответов, но жизнь с наставником постепенно учит его: не на все вопросы ему ответят. Не все вопросы стоят того, чтобы быть заданными. Не все ответы будут истинными. Но вечерами, когда наставник смотрит этим наполненным льдом и горечью взглядом в горящий яркими всполохами костер, все знания, все появившиеся навыки из головы Рина сдувает горным ветром, и хочется одного — тихо спрашивать, молча и внимательно слушать. И Гаро это ему, наверное, позволяет. Он кивает на его вопрос. — Перестал. — Почему? Косит глазами, а после вновь все внимание на огне сосредотачивает. — Потому что меня победили. Много раз. Один и тот же герой. — Он сильный? — с восторженным интересом спрашивает Рин, и даже покрывало с его плеч почти спадает, когда он подается вперед со своими синими сияющими глазами. Он добавляет: — А сейчас вы смогли бы победить его, наставник?! Рин знает о ранговой системе героев и не упоминает ее, потому что за год с наставником привык: тот ее ненавидит. И он, слушая его рассказы из раза в раз, начинает ненавидеть ее так же искренне и безоглядно, так по-детски, говорит однажды его наставник. Рину не нравится сама мысль, что геройствовать можно ради рейтингов. Что не имеет значения, как ты силен, — о тебе будут судить по букве твоего ранга. Наставник, впрочем, вскоре огорошивает его: слухи имеют гораздо больший вес, говорит он. Если в слухах ты неудачник, позер и жулик, то все вокруг будут считать так. Наставник говорит: поэтому нужно быть сильным. Уметь быть глухим. Уметь тушить ярость, горящую в груди, словно пламя костра над высоким лесом. — Он сильнее всех, — отвечает наставник на его вопрос и выдыхает, скрипуче как будто, как-то внутренне, договаривая: — и я бы не смог победить его. Ни тогда, ни сейчас. Он удивительный человек. — Сильнее наставника? — с недоверием тянет Рин и давится воздухом, когда на него вновь, в последний раз этим вечером глядит наставник. Он ухмыляется резко. — Сильнее всех. А теперь иди спать: тебе явно уже пора. Наставник приносит ему книги и заставляет читать. Приносит бумагу и чернила, писать принуждая. По утрам, рано-рано, когда еще только ложится роса, он поднимает его на пробежку, учит дышать правильно, правильно двигаться, правильно думать, когда нужно действовать быстро. И Рин растет, а тренировки становятся все труднее и конкретнее. — Подними руку! — жестко почти кричит наставник, и Рин научено поднимает руку на какие-то миллиметры — выпрямляет, как палку, уже не дрожит, но напрягается весь, каменеет. Наставник рычит зло, головой мотает: — Выше! Локоть! Ладонь не ломай! Он говорит это, и у Рина в груди начинает зарождаться обида: почему это наставник на него так кричит? Как он должен понять, если наставник ничегошеньки не объясняет? Столько лет в лачуге, без каких-либо собеседников, за исключением Гаро, тянут на дно тюремным заключением без права выхода на солнце, и через несколько дней Гаро привычно приходит утром к нему — только не чтобы поднять на пробежку, а чтобы худой рюкзак на одеяло бросить. — Попробуй-ка сходить в город, — говорит он, щуря алые глаза. Рин смотрит внимательно и уже сжимает пальцами засаленную лямку рюкзака. И он пробует. Чуть не умирает, правда, — и техника у него практически получается; та самая, из-за которой он «ломал ладонь». Но поздно, и отделывается он сломанными ребрами. А когда он открывает глаза, над ним склоняется лысый мужчина возраста, должно быть, его наставника — весь в желто-белом, яркий настолько, что слепит глаза. Выглядит озабоченно. — Ты как? Озабоченно, повторяет про себя Рин, — но лицо у мужчины невыразительное. Рин кивает медленно, опасаясь за свою голову. — Все в порядке, спасибо вам. Мужчина расслабляется явно, помогает подняться на ноги. Придирчиво осматривает, качая головой на его отчаянное хватание за ребра. — Тебе бы в больницу. — Нельзя, — говорит Рин. Морщится от боли, проклиная свое упрямство, а на посерьезневший взгляд явно решающего, провернуть ли ему все без согласия глупого подростка, признает, стараясь, как учитель, холодно звучать: — У меня нет документов. И страховки. Мне нельзя в больницу. И невыразительные глаза мужчины наполняются каким-то чисто эмоциональным, душевным, может, пониманием. — Генос! — зовет он, полуоборачиваясь за спину. — Да, учитель! — звучит оттуда другой голос — незнакомый и твердый, и у Рина нервы звенят от этого почтительного-послушного «учитель». Почему вдруг он решил, что знает, как правильнее обучать Кулаку горного потока? Почему вдруг забыл, что учителя — такие же люди, как он? Как будто тот вечер у костра все не кончался. — Ты умеешь перевязывать сломанные ребра? — спросил мужчина уже тише у — о, божества небесные, Рин о них только читал — киборга: блондинистого, на солнце блестящего хромированной сталью рук, шеи. Генос подходит ближе, спрашивает у Рина: — Разрешите вас осмотреть? И Рин покорно следует за его руками — задирает футболку, поднимает, терпит и запоминает с любопытством прикосновения к коже теплого металла. — А вам не интересно, почему меня нельзя просто отправить в больницу? Генос сосредоточенно отвечает: — Было бы можно, учитель бы не спрашивал у меня. Рин замолкает: ему кажется, он тоже должен так реагировать на просьбы наставника. Так же, просто с оглядкой на то, что и наставник может что-то упустить. Чего-то не заметить. Не задавать глупые вопросы, не артачиться и научиться думать наперед. Его перевязывают и машут рукой на прощание — всего несколько вопросов, которые задал ему лысый, не Генос. Учитель, не ученик. Гаро в их лачуге встречает его хмуро сведенными бровями и взглядом тяжелым. — Научился? — спрашивает. — Да, наставник, — отвечает ему Рин и опускает у входа рюкзак, проходя вперед. — Наставник, а расскажите мне о том человеке. Сильнейшем. Вы упоминали его когда-то. — А что, думаешь, встретил его? — усмехается Гаро, но кожа на лбу у него все же разглаживается, и Рин договаривает: — Может, и нет. Но я хочу узнать о нем больше, чтобы знать точно, когда встречу. Гаро и рассказывает. Рин задает вопросы и молча слушает.