Часть 1

Фалько заглядывал в газету Леви через плечо, Леви увидел это и развернул листы так, чтобы мальцу было видно. Сам он читал новостную колонку, а внимание Фалько, оказывается, привлекла засунутая в угол страницы заметка про какого-то мужичка, водителя городского трамвая, который родился и вырос в лютой глуши и вот гляди ж ты, пятнадцатый год водит эту громыхалку на электричестве из одного конца города в другой. — Ну и что интересного? — не понял Леви. — Ну как же! — удивился Фалько. Человек родился в горах, за пятьсот километров отсюда, там не то что электричества — газеты вот, пишут, доходили раз в месяц и то чуть ли не за прошлый год, и вот он переехал сюда — это долгое путешествие. — С дальнего хутора в город перебрался и про него поэтому в газету настрочили? — Ну… да. Леви поднял голову и поверх газеты посмотрел на проспект, а после на реку. По реке плыл белый прогулочный пароходик, на борту толпились туристы. Эти тоже куда-то прутся, надо газетчикам и про них написать. И конечно ему вспомнились те ребята-репортеры, которых перед революцией завербовала Ханджи. Те знали о чем писать и таких унылых заметок у них уж, как ни крути, не было. И когда мысли повернули к острову, развернуть их обратно уже можно было и не пытаться. Он припомнил прошлую ночь и как снова проснулся весь мокрый от пота, и еле дотащился до туалета, чтобы умыться и напиться воды. Ему снова приснился подземный город, место, о котором в последние годы ему не было причин вспоминать, и казалось оно, вместе с детством, начисто выветрилось у Леви из памяти, а вот ты посмотри — вернулось, пускай даже во снах. Как будто что-то изнутри подталкивало на поверхность притрушенные пылью и пеплом воспоминания. Снился и Кенни, и вместе с Кенни то чувство, которое мелкий Леви испытывал рядом с ним. От Кенни, волной, как тяжелый запах слишком сладких духов, исходила опасность, и Леви уже тогда, нутром, как звереныш, хорошо это понимал. Понимал, и всё равно тянулся, потому что Кенни — единственный, кто был рядом, и выбирать, что называется, не приходилось. Таких людей он никогда потом не встречал. Настолько ощутимо опасных. От кого-то исходила волна добродушия, от кого-то — непрошибаемого спокойствия, от Эрвина, что бы с ним не происходило, всегда исходила волна уверенности, но вот опасности — нет. И со временем, уже повзрослев, Леви стало казаться, что он сам стал человеком, при взгляде на которого сразу ясно — этот опасен. Он лежал, не зажигая света, а за открытым окном кто-то шастал по улице, слышались шаркающие шаги, а Леви мыслями выбирался из закрытого города своего детства на поверхность, на воздух, следом за Эрвином Смитом. Вот чего он про себя никогда подумать не мог, так это что будет служить. Не как легавый, вот уж был бы зашквар, но всё-таки окажется среди вояк, да ещё каких — самых отшибленных. Была у Эрвина такая особенность — он творил, что хотел, иначе хрен бы Леви обломился, а не служба. Там все были ученые, кадетский корпус заканчивали, где их всяким там стратегиям-тактиками обучали, да ещё драить сапоги (эти занятия, видно, многие пропускали), а Леви в жизни своей нигде не учился. Читать и писать умел, это его ещё в подземном городе соседка, бывшая проститутка, выучила, а о большей науке нечего было и думать. И кто б поверил, попал-таки в армию и даже до чего-то там дослужился. Если Кенни в свое время помог ему выжить, то Эрвин сделал из него человека, тут сомневаться не приходилось, это Леви и так замечательно знал. Он старался перескакивать, как через мокрые камешки, через тяжелые воспоминания, но память как нарочно хватала его за ноги и погружала в свои черные воды с головой, и Леви невольно вспоминал лица. Изабель и Фарлан. Гюнтер, Эрд, Петра, Оруо. Эрвин. Саша. Ханджи. Бесконечная цепочка имен, которые загорались перед глазами яркими буквами, хотя Леви думал, что половину из них уже позабыл, а оказывалось, что нет. Голова его по-прежнему наполовину была забита именами и лицами, словно он держал в руках огромную стопку нашивок и методично их перекладывал. Вот бы чем пополезнее заполнить башку! Да куда там, придется уже смириться. Он вспоминал революцию, когда Эрвин посадил на престол Хисторию, и как она подошла и двинула его своим маленьким кулачком. Такая смешная девчонка. Он вспоминал Шиганшину… Нет, Шиганшину он как раз старался перескочить, и конечно ни черта у него не получалось. Он долго лежал и пялился в потолок, а потом садился, потому что казалось, что начинает давиться воздухом. Марлийские корабли, Елена, железная дорога, Ханджи, которая держалась изо всех сил, а Леви никогда не умел её подбодрить, и считал — до сих пор так считал! — что главное в том, что она могла на него положиться, что они были в одной лодке. Ночь клонилась к рассвету и воспоминания становились обрывочными, путались и неслись галопом — Леви уже засыпал. Лес, крики, кровь, Зик, лежащий на дне телеги с громовым копьем за спиной, взрыв, боль, плеск воды, голос Ханджи, мерзкое чувство протягиваемой сквозь кожу лица нити. Ни разу ещё не дошел до конца, засыпал, и хоть за это был благодарен. Сколько можно, глупая ты башка, дай же мне хоть раз толком выспаться! Наивные дети грозятся таскать его по врачам, думают, что у него какие-то боли, а он просто не спит. Может, это ещё и из-за того, что здесь другой, как его называют, климат. Погода другая, запахи, еда. Даже вода другая на вкус, Леви всё никак не привыкнет. Может, из-за этого его так выкручивает? По дому соскучился, хотя не было у него по сути никогда никакого дома. Просто хочет назад, на остров, посмотреть на отстроенную Шиганшину, постоять на том месте, где находились ворота, и Эрвин, выезжая на своей белой кобыле, орал во всю глотку. Иногда, уже в полусне, Леви сам себе казался сухим кленовым листом, которого подхватил порыв ветра и уволок так далеко, что невозможно было поверить, что он когда-нибудь так далеко окажется. — Ну и поэтому про него написали, — терпеливо продолжал объяснять Фалько, — не каждый человек может так переменить свою жизнь. — И то правда, — согласился Леви и с шуршанием опустил газету себе на колени. — Вот же повезло мужику.