Часть 1

*** Сумерки, медленно спускающиеся на дышащий торжеством город. Несмотря на поздний час, люди толпятся на улицах, коротких переулках, готовясь, отмечая знаменательное событие. При упоминании праздника Красоты кто-то вспоминает красивейших, благородных девушек, творящих искусство в негласной борьбе за внимание сегуна; у кого-то в груди отзывается чувство лёгкой восторженности от декораций и бумажных фонариков, а для кого-то ежегодное событие — источник очередного шума, мешающего привычному укладку трудолюбивых горожан. Однако все это — лишь привычная реакция обычных людей, чье будущее, кажется, прописано до конца их существования. Но так далеко не у всех. Пока одни имеют твердую, словно булыжник, почву под ногами, другие же страдают от неизвестности, от всепоглощающего ощущения, что как раньше уже никогда не будет. Нет смысла оборачиваться назад: прошлое начертано кровью, решимостью и обстоятельствами, которые вынуждают поддаться течению, играя по его правилам. Казалось бы, жизнь синоби всегда вероломна: она не даёт уверенности в завтрашнем дне, не дает расслабиться даже на секунду, а прелести жизни стираются под гнетом ответственности и бесконечных тренировок. Однако, для «крадущихся» это и есть вполне размеренный уклад, к которому невероятно сложно привыкнуть, но жить без него тоже нелегко. Кажется, они ничего не боятся: их не пугает смерть, не пугает хладнокровие и жестокость. Но это иллюзия. Все люди имеют страхи, которые могут лежать на поверхности, а могут хранится в потаенных уголках души, словно ожидая, пока не настанет момент вылезти наружу. Он видел слишком много смертей. Родители, родственники, друзья и просто соседи, чья жизнь была частью бытия маленького человека, живущего в обычной деревне. Кровь, резня, месть. Кадзу не пугала смерть. Все уходят, просто кто-то сделает это раньше. Но липкий, тёмный, прожигающий душу ком не давал покоя — погибель близких, потеря любимого человека. То единственное, что могло сломать мужчину с холодными глазами, растоптать его сильную волю и твёрдый характер. Это не должно повторится вновь. До недавнего времени, этот страх оставил его: не было на свете человека, которого бы синоби любил по-настоящему. Всё изменилось по взмаху изящного веера. Она проникала в его сознание постепенно, но неукротимо, настойчиво. Шаг за шагом, влюбляя в мысли, смущенные взгляды, опущенные ресницы, холодные руки и красивый голос. Влюблённость переросла в сильную, неописуемую любовь, разливающуюся по всему телу приятным, нежным теплом, укутывая родными объятиями. Мэй были важны его душа, его мысли, его желания. Она всегда была рядом, её образ изящной тенью отпечатался в сознании ниндзя. Он был готов помочь ей, открыть дверь в неизведанный мир, поддержать, а девушка следовала за мужчиной, принимая его, даря заботу и уют в давно заброшенном сердце. Сложная, но до боли красивая любовь. Внезапно, страх начал поступать ножом к горлу Кадзу, грозя воткнуться при малейшей опасности. Мэй хотела бы отдать свою жизнь взамен на его погибших родных, в чьих смертях была косвенно виновна. Хорошо, что жива. Его ужаснула мысль о таком раскладе. Прошлое не вернуть, не переписать набело. Но спустя боль и отчаяние понимаешь, что все не просто так. Жизнь подарила мужчине неведьму, а он всей душой желает сохранить этот дар. Далее защита деревни, уборка тел клана Тенкай, погибших от рук Наито. И вновь тяжёлое осознание — среди недвижимых людей в скором времени может оказаться Мэй. Страх душит, путает мысли. В деревне синоби бывшая гейша была рядом. Они жили под одной крышей, привыкая, изучая друг друга. Нежная привязанность, страсть, чувства. И последний вечер, настолько противоречивый по своей сути. К Кадзу вернулись кошмары. Теперь они были не о родителях, а о кицунэ, с которой он делил свой быт. Пугающе, непонятно. Однако тогда Мэй была близко: синоби мог касаться ее, чувствовать родной запах лёгких благовоний, прижать к себе, целовать губы, любимое лицо. Сейчас же, находясь в небольшом домике неподалёку от всеобщего праздника, спокойствия не было. Лишь глухая беспомощность, невозможность увидиться. Пустая, холодная постель, которую не с кем делить — это не представляется возможным. Видеться наедине — сложно, опасно. Рисковать нельзя, слишком велика цена безрассудства. А как же хочется вновь взять нежные руки в узкие ладони, согреть сбитым дыханием и увидеть мягкую улыбку заботливых глаз. Он пытался заснуть. Однако образы не покидали, лишь преследуя, демонстрируя возможную участь любимой. Больно. Теперь даже вздремнуть не хотелось. Всё, что оставалось — смотреть в небольшое окно на заход солнца и редких прохожих, активно направляющихся в центр города. Неожиданно раздался лёгкий, едва слышимый стук. Синоби не насторожился, но сильно удивился визиту настолько желанной гостьи. Он узнал её даже по мягкому удару костяшек по дереву, звучавшего не раз, знаменуя её появление. Порывисто поднялся, подошёл к выходу на небольшую террасу, открыл дверь, впуская во временное пристанище лёгкий весенний ветер в перемешку с отдалённым гомоном голосов. Сложившаяся ситуация волновала Мэй не меньше. Девушка просыпалась, проводила день и засыпала с мыслью о том, что раньше было по-другому. За, казалось бы, короткий период, привыкла по утрам чувствовать на своих губах лёгкий поцелуй, пробуждаться под кроткие разговоры, а вечерами, после изнурительных тренировок, пить ароматный чай, наблюдая за движениями ниндзя. Она помнила последний вечер: его сон, волнение, горе и отдаление. Тяжело было сознавать, что теперь мужчина один, что кицунэ не может быть рядом, помочь открыться или попытаться отвлечь своим обществом. Ей было необходимо знать, что на душе у него царит спокойствие или, по крайней мере, что он имеет возможность сохранять иллюзию его присутствия. Яркие играющие блики заходящего солнца осветили лик Мэй. Девушка была особенно красива в тот момент: слегка румяные от прогулки щеки, изящная одежда, небольшое украшение, закрепляющее элегантную причёску, и глаза... Такие взволнованные, нежные, ищущие правдивые эмоции синоби. Кицунэ трепетала в предвкушении, словно маленькая канарейка в безнадёжной попытке вырваться из клетки. Но вид Кадзу лишь усилил разрывающее душу волнение. Она видела, что ниндзя был рад, что ждал её появления. Однако тень грусти задела его лицо, что не осталось незамеченным. Шуршащий голос слегка выдернул из смятения: -Проходи. Расскажешь, как прийти решила. Створка закрылась, они наконец-то были вдвоём. Мэй, стараясь не выдать своих эмоций, бросила: -Все разошлись на праздник. Надолго, вероятно до рассвета. Решила, что подозрений не вызовет. -Умная, всегда момент найдёшь. Кадзу подошёл, лёгким излюбленным движением коснулся щеки, провел по мягким волосам. Миг, и мужчина прижал её к себе, внимая запах, наслаждаясь прикосновением родного тела, словно новому глотку кислорода. Ком подступил к горлу. Уткнувшись в сильную грудь, произнесла: -Кадзу, что с тобой? -Что со мной, красивая? Мысленно ругая себя за очевидно не самую приятную тему для беседы, шепнула: -У тебя грустные глаза. И… Ты так и не сказал, что тебя беспокоит по ночам, а я… Мне важно знать, что у тебя все в порядке. Слова на выдохе, изменившийся тон. Будто охрипшим от сильного мороза, притом обеспокоенный голос: -Не открывался. Беспокойно тебе будет, заботливая. Своих переживаний много, моих уже чересчур, — снова уловил неозвученные мысли. Понял. -Неизвестность пугает больше. -Хорошо. Кадзу сел на кровать, блуждающим взглядом прошёлся по комнате. Девушка подошла, желая сесть рядом, однако синоби легонько придержал за руку, потянув вниз, вынуждая сесть на колени. Мэй, даже не задумываясь, устроилась, спиной прижавшись к вздымающейся груди, слегка наклонив голову. Родные руки вокруг её талии. Долгожданное спокойствие. Они не видели выражения лиц друг друга, написанных на них эмоций. Это было не нужно. Знали наверняка, что чувствуют. Девушка решила начать: -Ты сказал, что это не события в деревне. -Верно, но оттуда ветер дует, — выдох, наполненный подавленной горечью. Внезапно Мэй вспомнился побег из деревни. Начало тернистого пути, направившего её судьбу в опасное русло. В сознании возник образ раненного Кадзу, лежащего на промерзшей земле у костра, видя мутные сны. Плохо скрывая переживания, уточнила: -Это же происходило раньше? Тогда у берега, когда мы только сбежали… Тебе тоже было беспокойно. Он прижал её крепче к себе, утыкаясь носом в тонкую шею. -Происходило. Винил себя долго, Мэй. На другом берегу стоял, наблюдал. Помочь не мог. Потом в клан попал, отомстил. Снится иногда, но реже, чем было. Привыкаешь, историю набело не перепишешь, уже кровью нацарапали, но не зря. Кицунэ нежной ладонью коснулась синоби. Пальцы медленно сплелись, по руке пролетела горячая искра. Она хотела вложить в этот жест все: сочувствие, боль, любовь, готовность поддержать. Мэй, не прерывая поток мыслей мужчины, успокаивала, дарила ощущение тепла и нужности. Рука Кадзу сжалась сильнее, вдруг говорить стало нестерпимо больно. -Тебя во снах вижу. Такую сильную, отважную, но неизменно жестоко умирающую. А я на другом берегу беспомощно стою. И снова, и снова. Не могу так, не хочу повторять. Терять тебя не хочу. Пытаться дальше подавить эмоции не было смысла: наша душа не может безгранично хранить всю спрятанную за её стенами боль. Все тревоги Мэй превращались в маленькие жемчужины слез, медленно стекающие по щекам. Девушка давно отвыкла плакать, но сейчас буквально не могла сдерживать поток солёной боли. Осторожно перекинув ногу, кицунэ развернулась к мужчине, посмотрев прямо в карие омуты. Он не плакал, но за него снова все сказали его глаза. Мэй научилась понимать его, ведать его чувствами и мыслями. Осторожно подняв сплетенные в замок руки, поднесла их к своей грудной клетке, чтобы был слышен стук быстро бьющегося сердца. Немного опустив голову, оставила поцелуй на ладонях Кадзу. Шепнула, стараясь говорить сквозь дрожащий голос: -Я здесь, видишь. Ты больше никогда не будешь один, обещаю. Я буду с тобой до конца. Аккуратно высвободив руки, синоби притянул её ближе, обхватив ладонями родное лицо. Нежно провел губами по носу, мокрым щекам, коснулся лба. Бережно вытер слезы, прислонился головой к макушке, все так же пахнущей нежным цветочным ароматом. -Не надо, любимая. Сейчас вдвоём, вместе, не страшно. От того, как мужчина к ней обратился, сбилось дыхание. Мэй прижалась к нему сильнее, жадно и трепетно впитывая аромат горькой листвы, тепло от присутствия самого важного для неё человека. Девушка слегка отстранилась, желая посмотреть на него, запечатлеть его образ у себя в сознании, пока это было возможно. Поддавшись порыву от взгляда девушки, Кадзу подался вперёд. Слегка прикрыл глаза, поймав губы гейши поцелуем. Отстранился. Попробовал ещё раз, ни то желая отследить каждую эмоцию на красивом лице, ни то дразня. Мэй улыбнулась от невероятной гаммы чувств: печаль, радость, любовь, игривость. Хотелось плакать, смеяться, но больше всего прижать синоби к себе, заснуть как раньше в родных объятьях на крепком плече. Девушка обвила шею ниндзя, продолжила на миг оборвавшуюся ласку. Её сводили с ума его изучающие руки, сбитое дыхание, мимолетные взгляды внимательных глаз. Кадзу, не отпуская девушку из объятий, увлек за собой. Рваные, долгожданные поцелуи. Витающая в ночной глади привязанность. Изящные пальцы провели по ключице, сжавшись у плеч. Девушка медленно, нарочито не торопясь, развязала хакаму. Синоби наблюдал за её движениями, полными желанной заботы. Обжигающим дыханием коснулся шеи, постепенно опускаясь. Складка за складкой, Кадзу медленно освобождал кицунэ от кимоно. Откинув выпавшие из причёски волосы, аккуратно коснулся её тела. И снова. Нежная ласка длилась, не уходя вперёд. Не нужно. Всё, что было важно — чувствовать друг друга вновь, как раньше легко дурманя, выражая все чувства, которые были так важны. После всего, с переполненным от эйфории сердцем, Мэй лежала в излюбленных объятиях, примкнув головой к шее, внимая мерное, изредка подрагивающее дыхание. Она не хотела смотреть в окно на рассвет: кицунэ лишь желала продлить этот миг навечно, не оставлять Кадзу в безмолвной пустоте тихого дома. Однако узкая ладонь ниндзя, перебирающая её волосы, успокаивала, усыпляла. Последнее, что услышала девушка перед тем, как провалится в спокойное ничто, тихий шепот: -Не волнуйся, Мэй. Засыпай. Будем счастливы, пока можем. Две юные души, тихих, отчужденный, но согретый огоньком любви дом, вдалеке от всеобщего праздника.