*

Кажется, этой весенней ночью весь дворец страдал от бессонницы. На улице лил дождь, мешая сну тёплой пеленой укрыть разум. Кёсем Султан поёжилась. Даже тепло камина, возле которого та сидит, не может согреть от холода. Возможно, потому, что он в глубоко в душе? Прижился, заполонив её полностью, хотя… Где-то за гранью дозволенного, теплится, словно фитилёк свечи, надежда. Теплится, временами разгораясь так, что сознание затуманивается от сладких дум. Захлопнув книгу, султанша в очередной раз поднимает взгляд на языки пламени, что искушают своим танцем. Разве не эти чувства презирались тобой ранее, Кёсем Султан? Разве не ты морщилась от отвращения, когда вспоминала его взгляд, наполненный безудержным желанием? Разве не тебя воротило от прикосновений собственного сына, лишь потому, что ты знала, насколько велик его грех? Как ты посмела впустить в сердце весну после затянувшейся зимы? Стены покоев отразили отчаянный, почти безумный смех. То, чего она так боялась, свершилось. Она даже не попыталась воспротивиться этим чувствам… Почему же тогда промёрзлая почва не оттаяла, не позволила прорасти жасминам? Слишком очевидно. Веки смыкаются, она неосознанно тянет руку к очагу, желая понять, что скрывается за огнём, беснующимся в его глазах. Валиде Султан вздрагивает, вдруг почувствовав, как сильно обжигает кожу кольцо власти. «Драгоценный камень вместо сердца…» — помнится ей, и та отдёргивает ладонь. Что же тогда так нестерпимо болит, изо дня в день обливаясь кровью от порочных чувств? Пальчики ловко прокручивают драгоценность, и что-то внутри болезненно сдавливает органы, явно желая избавиться от злополучного перстня. Но он покоится на прежнем месте, угрожающе поблёскивая. После долгих раздумий султанша всё же покидает покои, негромко хлопает дверями. Вокруг простирается темнота, кажется, будто от факелов нет толку. Шаги гулко отдаются в голове, пробуждая что-то неясное, отдалённо похожее на страх. Когда она ступает по Золотому Пути, сердце замирает. Навстречу ей бредёт знакомый силуэт, шмыгая носом. И тогда Кёсем Султан действительно настораживается. — Фарья? — недоумённо вопрошает султанша, схватив за руку принцессу, которая, видимо, и не заметила, что не одна здесь. Она отрывает от пола красные от слёз глаза, когда слышит над ухом до боли знакомый голос. — Валиде… Султан, — вновь всхлипывает, не сумев даже присесть в поклоне. И невозможно винит себя за такую слабость перед этой могущественной женщиной. — Что произошло? — сама не понимает, почему голос непроизвольно дрогнул. Фарья, которую она всей своей душой ненавидит, сейчас вызывает лишь жалость… — Не молчи, — требует, но голос подозрительно смягчается, и её, безусловно, пугают такие перемены в своём поведении. Фарья Бетлен, чей характер порой напоминал ей её саму в молодости. Венгерка, что пережила немало, для своего возраста, тревог и обид. Та, что нехотя склонила голову, но покорной так и не стала. Почему же сейчас она плачет? Эхо повторяет очередной всхлип. Кёсем Султан смотрит в глаза принцессы, где зияет абсолютная пустота. Спустя некоторое время осознание яркой вспышкой озаряет её, но венгерка уже со всех ног бежит в личные покои, не желая оборачиваться. С трудом подавив порыв влететь в султанские покои, она глубоко вздыхает. Не обнаружив стражи, Валиде Султан тихо приоткрывает двери, с присущей надменностью задирает голову повыше. Уже переступив порог, та понимает, что лучше бы кинулась успокаивать ненавистную Фарью, чем явилась сюда. Потому что её взору предстаёт падишах, убаюкивающий в правой руке стакан, судя по кувшину на столе, с вином. Он что-то тихо напевает, устремив одурманенный взгляд на камин, где потрескивают дрова, нарушая гнетущую тишину. Потому что в воздухе витают нотки презираемого напитка вперемешку с…чем-то ещё, что вызывает не меньшее отвращение. Кёсем Султан немедля встаёт напротив сына, скрещивает руки на груди. Нетерпеливо постукивая пальцами по предплечью, она закатывает глаза. Зубы отчаянно терзают сухие от волнения губы, но это никак не помогает сдержать праведный гнев. — Чем венгерская принцесса тебя не устроила? — слетает с уст против воли. — Ты же так заступался за неё, так возвышал! Пошёл против правил, чтобы быть с ней, а что в итоге? «Она того не стоила…» — на секунду мелькает в опьянённом сознании. На губы проступает усмешка, когда в голову в который раз стучится осознание: с матерью никто не сравнится. Впрочем, то, насколько оно странное, его не волнует. Сам того не подозревая, он всегда выбирает спутниц, отдалённо похожих на неё: внешностью, характером, особенной энергией… Отдалённо, ведь не существует второй такой женщины, которая уместила бы в себе то множество качеств, присущее Кёсем Султан. — Брось. Её судьба никогда тебя не волновала, Валиде, — не удосужившись хотя бы повернуть голову в сторону султанши, бросает он. — А, нет, постой. Ты предпринимала попытки вернуть Фарью на родину, но, думаю, дело было вовсе не в ней. «Ты…» — бьётся о стенки черепа, вызывая звон в ушах. С недавних пор ей приходится мириться с такой фамильярностью. — Знай своё место! — она шипит, сверкая зелёными глазами в полумраке. — То, что ты падишах, не даёт тебе права неуважительно относиться к своей Валиде! — Вы бы дали себе такой совет, Кёсем Султан, — усмехается, заметив, как женская ладонь сжимает краешек платья, — а я уж сам разберусь, как относиться к тебе. Султанша вздёргивает подбородок кверху — не желает показывать своё бессилие перед этой непростительной наглостью. Мурад наблюдает за тем, как от гнева пульсирует венка на её шее, а кровь приливает к лицу. В мгновение она угрожающе нависает над ним, с небывалой яростью вглядывается в глаза, словно чужие, и, чётко разглядев своё отражение в них, чувствует, как земля стремительно уходит из-под ног. Он в последний момент подхватывает матушку, осторожно усаживает на софу. И они молчат, долго молчат. А о чём говорить теперь? Теперь, когда они по разные стороны. Настолько отдалились друг от друга, что уже не чувствуют былой родственной связи. Правда, вопреки всему, взамен ей появилась другая, более слабая, но от того не менее тёплая связь. — В такие моменты мне хочется провалиться сквозь землю, — неожиданно для себя самого признаётся падишах после неловкой тишины. — То, сколько боли порой я причиняю тебе… Я не всегда могу контролировать это…прости. Валиде Султан теряется где-то внутри себя. Ничего не может понять. Напряжённо жмурит глаза, будто это поможет. Он не контролирует речь — очевидно. Но та горечь в голосе… О чём ему сожалеть? — Сколько ты выпил? — печально усмехается. — Вино меня давно не пьянит, Валиде… — как-то отчаянно бросает он, пристально наблюдая за каждым её действием. И она решается вновь взглянуть в его глаза, но вскоре жалеет об этом. Взгляд, насквозь пропитанный странной нежностью… Кажется, впервые. Раньше ей удавалось наблюдать лишь страсть, временами накрывающую Мурада с лихвой. Ей было не понятно, откуда та взялась, как давно сын ею пленён, однако кое-что было неизменным — с тех пор, как заметила её, Кёсем Султан держалась отстранённо. И всё-таки лучше невольно стать объектом грязных желаний, чем… Нет, ничего такого нет. Может она и опустилась до этого, позволила себе воспылать порочными чувствами к своей кровинушке, но он… Нет. И это «что-то» непреодолимо тянет к запретному. То, что султанша старательно скрывала, ведь последствия такой взаимной одержимости нетрудно предугадать. Сможет ли скрыть сейчас, когда, кажется, всё слишком очевидно? Она почти сдаётся, когда чувствует опаляющее шею горячее дыхание, нотки вина, однако на удивление не морщится: почти с наслаждением втягивает носом специфическую смесь ароматов, присущуюю только ему. А на ум приходит Фарья, вышедшая из его покоев, мягко говоря, не в лучшем виде. Да и состояние её оставляло желать лучшего. Внутри бушует нарастающее отвращение вперемешку с чем-то давно забытым. Наверное, ещё со времён Ахмеда… Султанша невзначай отодвигается от сына, совершенно не понимая, когда он успел подобраться к ней так близко. Как она только позволила? Настоящий змей-искуситель — никак иначе! — Фарья, — словно смутившись, начинает она, — чем заслужила такую «милость» от тебя? — Наивная, — безумно шепчет и в то же мгновение заливается хототом, — даже слишком. Думала, что люблю, понимаешь? — Нет, — серьёзно отвечает, чуть насупившись, — совсем не понимаю. —И не поймёшь, — он ехидно улыбается, вновь переводит на неё взгляд. Тогда Кёсем Султан щурится, едва сдерживая желание проучить неразумного сына пощёчиной. Долго сверлит его гневным взглядом и от внезапной мысли, посетившей голову, криво усмехается. В ответ падишах повторяет жест матушки, накренив голову. Вино окончательно затмевает рассудок. Обоих. Ей, кажется, хватило лишь его паров, чтобы потерять контроль над собой. Мурад слышит сбитое дыхание женщины. Видит, как стремительно меняется суровый взгляд. Они снова не замечают, как оказываются непозволительно близко. Но в какой-то момент султанша вздрагивает, испуганно смотрит на сына. Взгляд теперь мечется от ладони, легшей на колено, к горящим глазам. — Ты совсем голову потерял?! — тихо шепчет, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Потерял, — вторит он ей, скользит взглядом по плотно сжатым губам. — Как мне быть теперь? «Но забыть невозможно…» — помнит он, и разум окончательно накрывает что-то ужасно приятное. — Мурад… — тихо выдыхает, намереваясь освободить своё колено от хватки. — Весенние ночи прекрасны, не находишь? — невпопад произносит, завидев беспокойство в глазах напротив. В ответ слышится ещё один тяжёлый вздох. Валиде Султан смыкает веки, полностью отдаваясь воле судьбы. Она боролась всегда, сейчас — просто нет сил. Нет сил противостоять тому, что терзает сердце долгое время. Падишах замечает эту неопределённость. Опускает взгляд на женскую руку, которая замерла над его ладонью, но так и не остановила. —…не находишь? — повторяет с надеждой. А она и не знает, что ответить. Мурад понимающе кивает, устремляет взгляд в пол. Слишком глупо надеяться. В конце концов, она — его Валиде. А лучше… А лучше пусть будет так, пусть ничего не останется в памяти — после такого количества выпитого вина. По-другому он просто не решится. И откуда только взялось это мерзкое желание — сделать её своею? Он ведь и не подозревал, как глубоко просочатся в сердце порочные чувства. «Не надейся…» — шуршит в голове противный голос, будто поддразнивая. Падишах решается. — Я могу убедить тебя в обратном, — несмело утверждает, чувствуя неприятную боль в груди. Кажется, сейчас она в истерике убежит, обвиняя его во всех смертных грехах. Возненавидит и со злости расскажет всем, что её сын… Впрочем, он сам виноват. Так ведь нельзя. Однако султанша накрывает его ладонь своей, поглаживая. Мурад опасливо смотрит на матушку, а она безмолвно соглашается. Соглашается, мирясь внутри с такой бурей… Просто знает, что тот сейчас бесцеремонно возьмёт её. Грубо и…даже думать не хочется. Только опасения не оправдываются. Ведь падишах осторожно снимает с неё корону и откладывает на столик. Не встретив сопротивления, пальчики невесомо очерчивают круг, теряясь в попытках снять гранатовое колье, пока он вдыхает обожаемый аромат, скользя носом по шее, чем вызывает сокрушённый вздох. Доходит до виска и оставляет влажный поцелуй за ухом. Валиде Султан замирает в ожидании, плохо понимая, что сейчас происходит. Плохо понимает, почему согласилась. Неужели страсть поработила разум? Или же греховные чувства заявили о себе? А он зарывается в пышных волосах, щекочет затылок своим дыханием. Почувствовав носом холод металла, Мурад поочерёдно цепляет зубами шпильки, удерживающие сложную причёску. Одна за другой они рассыпаются повсюду, и, кажется, ещё долго тех будут находить в этих покоях. Тёмные волосы волнами струятся по плечам, он жадно наслаждается их мягкостью. Колье наконец поддаётся и скатывается куда-то вниз, теряется между узорчатыми подушками. Кёсем Султан прикрывает глаза и запрокидывает голову, ощутив бесчисленное множество кратких поцелуев на ключицах. Ладони сами ложатся ему на плечи, силясь оттолкнуть, но внезапно притягивают. — Ты пьян… — томным голосом тянет она, из последних сил стараясь предотвратить неизбежное. — Это не отменяет моих чувств к тебе, — убеждает перед тем, как губы вновь впиваются в бархатную кожу, оставляя за собой красные отметины. Разгорячённая такими ласками султанша отклоняется назад, опираясь на локти. В глазах уже темнеет от удовольствия… Поцелуи стремятся к ложбинке меж грудей, пока ладони поднимаются с талии, попутно расстёгивая позолоченные пуговички на красном платье. Кажется, ещё никто не был так нежен с ней. Не кажется. Осознание посещает Валиде Султан только тогда, когда она оказывается на ложе. И всё запутывается ещё сильнее. Воспоминания сводят с ума: спустя столько лет вновь на султанском ложе, вновь… О Аллах, не думать об этом, не думать… Падишах приспускает платье, полностью оголяя хрупкие плечи. Но сознание снова, будто специально, подло подсовывает мысли о брошенных Айше и Фарье. Если поступил так с ними, то ничего не мешает поступить так же и с ней? — Нет, — сбивчиво шепчет, тщетно пытается оттолкнуть сына, — ты наиграешься, Мурад. Получишь желаемое, а что дальше? — Желаемое уже у меня, Валиде, — беззлобно усмехается он, встретившись с непониманием, — твоё сердце, — объясняет. Через мгновение буквально затыкает женщину поцелуем. И Кёсем Султан сдаётся. Отвечает. Отвечает со всей той безудержной страстью, которую годами сдерживал её приговор — титул Валиде Султан. Как же верность покойному падишаху? Пожалуй, не время сейчас говорить о ней. Ведь душа и сердце давно принадлежат тому, кто осмелился подарить ей вторую весну. Нарочито медленно снимая кафтан, Мурад вызывает у женщины необъяснимое смущение. Она прикрывает глаза, томясь в сладком нетерпении, ощущая этот странный трепет в груди. И когда распахивает… Над ней нависает могущественный силуэт; едва пробивающийся в покои лунный свет озаряет атлетичное телосложение, снова вгоняя ту в краску. Но всё теряет своё значение, когда платье оказывается где-то далеко-далеко, у дверей покоев. Когда поцелуи спускаются опасно низко, дразня, а он самодовольно усмехается, наслаждаясь шумными вздохами. И вскоре её накрывает пронзающая, такая приятная боль. Падишах по-прежнему осыпает белоснежное личико и шею беспорядочными поцелуями, после утыкается носом в острые ключицы, страстно прижимаясь к женскому телу. Желая стать его частью, наполнить полностью… *** Пройдёт немного времени с тех пор. И с каждым днем только сложнее. Сложнее понимать друг друга без слов. Тем более, когда она в Старом Дворце. Кто же мог подумать, что Кёсем Султан добровольно покинет Топкапы… И Мурад по-прежнему будет искать покой в вине, вспоминая весеннюю ночь, оставившую неизгладимый след в памяти обоих. Весеннюю ночь, подарившую ей преследующий повсюду голос совести, а ему — лишь рассыпавшиеся шпильки и гранатовое колье, которое найдётся немного позднее, среди узорчатых подушек…