.

Сегодня они впервые увидели друг друга без одежды. Она не ошиблась. Молли Хупер перевидала достаточно тел, чтобы не ошибаться. И тогда, когда под первым – громобойным – впечатлением от Шерлока, застёгнутого на все пуговицы (кроме двух рубашечных), писала в своём блоге «ох, он действительно спортивен», – знала, о чём говорит. Молли тоже спортивна, хотя от существа в белом халате и практично-инфантильных свитерках, с улыбкой «не обижайте меня, я безопасна» этого никто не ожидает – пример инспектора Лестрейда показателен. Как комично он отвесил челюсть, когда она заявилась в открытом платье на Бейкер-стрит со своим нелепым подарком! Воспоминание о том предрождественском вечере уже не простреливает электрошоком стыда при каждом приближении. Теперь оно похоже на место, где удалили зуб: гладкое, солоноватое, слегка зудящее чувством освобождения и заживления. А со временем забудется совсем, как данность. Глупеет ли человек, лишившись зуба мудрости? Молли хочется думать, что она поумнела. Эта Женщина на металлической столешне Бартса… Лицо не подлежит опознанию, но, глядя на то, что осталось, Молли испытала мстительную радость: а ведь я ничем не хуже. Шерлок не бессердечен. Шерлоку нравятся такие, сухопарые и тонкокожие, как и он сам. Шерлок отвергал меня, потому что у него была она. Но её больше нет. О, Молли повезло с генами, – пусть даже только по части телосложения, – но она исповедует олимпийский принцип: развивать сильные стороны и не почивать на лаврах, как прирождённые кокетки. Она не раздастся и не обвиснет. Для этого в её спальне существует шведская стенка с приставной скамьёй и турником. А сейчас под турником стоит высокий и стройный мужчина, чьи красивые удлинённые кисти всё-таки не достают до перекладины, что в общем-то неважно, потому что у Молли нет автомобиля, но есть буксировочные ремни элегантного синего цвета. На голове его чёрная балаклава с зашитыми глазницами, но это тоже неважно. Молли по памяти нарисует ему лицо. Широкий лоб, прямые брови, высокие скулы, вострый нос. Сталь шуршит по тонкой ткани маски, переплетаясь с шорохами частого дыхания зафиксированного участника сцены. Соприкасается с обнажённой нижней губой. Перестаёт шуршать. Догадывается ли он, что она водит не лезвием, а обухом? Скорей всего да, иначе не доверял бы так. С другой стороны, в его обездвиженном положении, вслепую, на адреналине, она могла бы оперировать (какая милая двусмысленность) хоть столовой ложкой. Но Молли Хупер любит нож. Не скальпель – тот слишком отдаёт работой и безжизненностью, слишком тонко режет, слишком трудно контролировать его, если живая кожа дёрнется от ощущения опасности… или же удовольствия. Она любит тяжесть рукоятки и клинка, его булатные узоры, а более всего – сочный щелчок, с которым раскрываются армейские ножи. Уже один этот звук приводит сознание в изменённое состояние. К охотничьим она охладела после того, как неотъемлемой частью жизни Холмса стал Ватсон. Контраст брутальности армейской атрибутики с наивной женственностью Молли пьянит её, как насмешка неуместного над правильным. Она и раньше фантазировала о ком-то таком, как Шерлок, – прекрасном и не понятом другими (только ею), – прямо здесь, на этой круто восходящей диагональной доске, обитой винилом, – каждый раз, когда качала пресс и некоторые другие мышцы, неминуемо включавшиеся сладкой судорогой. Чем поддерживает форму Шерлок, кроме голодовки и погонь за криминальными элементами? Она непременно наберётся дерзости и спросит. Когда-нибудь. А сейчас – есть он, она и нож. И скамья, которая в контексте этих длинных бледных ног, расставленных андреевским крестом, выглядит как гигантская эрекция. - Тоби, кыш! – кот Молли увивается кругом лодыжек гостя всем собой, даже хвостом. Он фыркает. Кот с недовольным «мя» вельможно удаляется на кухню. Снова звонкий шорох, когда нож подчёркивает пикирующую линию подбородка – великоватого и угловатого, но, боже, как же это мужественно – и через паузу плашмя прижимается к шее, между чёрным краем трикотажа и долиной светлой, еле опылённой бронзовыми крапинками кожи там, где опускается и поднимается абрис плеча. Она видит, как подрагивает сонная артерия, слышит, как двинулся кадык. Нож тыльной стороной стекает в складку у ключицы и пружинит по его груди, чуть-чуть царапая кончиком. Молли горячая, клинок холодный, тело между ними тёплое и вкусное. Она мягко обнимает напряжённый торс; он расслабляется и принуждённо дышит. Медленно, предупреждающе, она скоблит по направлению к соску. Захватывает чёткий бугорок между стальным ребром ножа и мякотью большого пальца. Сдавливает. Тянет. Из-под маски вылетает долгий низкий стон. Словно нехотя, защип срывается и складывается заново, так, чтобы одновременно можно было пощекотать сосок кончиком указательного. То же самое она проделывает со вторым – пугает, дразнит, – а затем облизывает нежно-нежно, так, что ласка точно конским волосом пронзает кожу, сердце, брюшину и вскинутый член, и прекратить этот урчащий стон посередине между нотами «не надо» и «ещё» можно лишь оттиском, разделившим неподатливую пуговку напополам. Плавно и немного под углом – она не хочет ранить его… здесь. Только проверить, как изменится чувствительность. Мысленный взгляд ложится тонкими полосками на сгибы локтей, и ей достаточно. Она не жаждет замираний подлинного страха, плохо совместимого с эротикой, она стремится перейти к глубоким чувственным волнам, невидимым, но гулким. Но сначала – капельку веселья. Кончик тыльной стороны ножа легко проходится вдоль бока, подсвеченного отблеском металла, оставляя за собой тончайшую белую черту. Это производит потрясающий эффект: восторженно-страдательное «ммммммм» и крупный всплеск вдоль позвоночника привязанного. Вторая линия опускается по животу, между прямой и косой мышцей, ускоряясь в западёнке на уровне пупка и замедляясь мимо внутренней стороны косточки, по направлению к паху, вызывая целых два пульсирующих подёргивания в кильватере. Через несколько минут уже весь бок бурлит и извивается под белой паутинкой, но постанывания и ахи понемногу успокаиваются и Молли понимает, что пора двигаться дальше. Омывает разогревшуюся кожу ожидающим на тумбочке хлоргексидином. Перехватывает нож рабочей кромкой от себя. По длинной и широкой, белой, двоевыпуклой спине она рисует миндалевидные лепестки перевёрнутого лотоса. С еле осязаемым похрустыванием миллиметровые порезы раскрываются – бесцветные, бескровные, лишь матовостью различимые на блеске кожи. Порозовеют они минут через двадцать, возможно, где-то даже выступят алые бисеринки, но Молли здесь не за этим. Она тихонько дует на порезы и потрагивает их нитриловой перчаткой (латекс был бы ярче, но у него аллергия на латекс). Ровное, глубокое, прислушивающееся дыхание сбивается на стон, который обогащается новыми переливами, когда она без сожаления пересекает свой воздушный шедевр двумя ровными параллелями по сторонам позвоночной ложбинки, а напоследок, отступая и любуясь, сбрызгивает уже горящую припухлыми неоновыми веерными линиями спину, ёжащуюся и перекатывающуюся буграми мышц, вуалью спиртового антисептика. Пока он обрабатывает ощущения, Молли протирает нож и складывает с тем же хищным щёлканьем. Автоклавировать не нужно: этот куплен только для него. Благоговейно снимает с тёмно-серого «белстаффа», перекинутого через спинку стула, кашемировый шарф глубокого пепельно-синего цвета (Paul Smith, £150) и мягко оборачивает запрокинутое горло. Тянет за концы назад, надавливая в спину, подбивая под коленки, так что жертва повисает на ремнях, застёгнутых вокруг запястий, – и перекрывает поцелуем рот. Что же поделать, если он большой, а Молли маленькая. Он может дышать через нос, но выпяченная грудная клетка сдавливает лёгкие, а шарф под челюстью мешает кислороду доставляться в мозг. В глазах темнеет, в голове плывёт, и на фоне бьющихся в висках колоколов животной паники он чувствует, как изящная ручка с неженской силой и жестокостью надрачивает его член. Первый глоток врывающейся жизни – нестерпимо свежий, сладкий. Первый взрёв накопленного семени. Отдача пушечного выстрела реверберирует по телу до корней и кончиков волос. Пожарище, залитое блаженством... почему-то деятельным. Он выбрасывает пах вперёд и оступается назад, с помощью Молли поднимаясь на нетвёрдые ноги. Руки падают вдоль бёдер, вслед за ними со свистящим шелестом с турника ниспадают концы буксировочных лент. Его обнимают сильным гибким телом с крепкой грудкой, гладят шелковистыми перчатками израненную спину. С высоты своих шести футов он наклоняется поцеловать застенчивую, как ромашка, женщину, которая сделала это с ним. Поцелуй утягивает пару на диагональную поверхность. Молли укладывается спиной, расставив ноги по сторонам скамьи. Крупные мужские руки захватывают виниловые края, большой полуоткрытый рот спускается по животу, плоский живот соскальзывает по ногам, и угловатые колени опираются на плотное ковровое покрытие. Она тянет за неприметный узелок, и в чёрной балаклаве над её лобком распахиваются, моргая, тёмно-серые глаза с короткими рыжеватыми ресницами. - Снять? – голос такой привычный, такой чужой. - Нет, оставь её,.. Том.