Часть 1

"В бескровном сердце луч нежданный Опять затеплился живей, И грусть на дне старинной раны Зашевелилась словно змей." М. Ю. Лермонтов, "демон" "А в горле сопят комья воспоминаний" - гражданская оборона, "моя оборона" Мы шли под руку по темным, освещенным зеленовато-желтыми лампами зимним дворам. Здесь, среди новостроек не было деревьев, и ветер свободно гулял по темным пространствам. Почему-то вой ветра меж девятиэтажек, и этот мертвенный холодный свет на снегу напомнили то чего не хотелось вспоминать никогда, особенно сейчас... Как тревожно заходилось сердце. Вспоминалось худшее. Лампочка в комнате свиданий СИЗО яркая и мерзко рябящая. И кровь черным пятном в тусклом обрывке фонарного света, хамство дежурной медсестры, и невыносимо медленно ползущие стрелки часов - пока ждала врача. Не знаю, ни тогда ни после не знала, зачем так цепляется за эту маленькую жизнь внутри, в своем чреве. Я знала только что люблю этого ребёнка, потому что любила его отца. Он не знал ничего о том, как я лежала в роддоме в попытке сохранить беременность - вопреки всем рациональным доводам. Уже зная что ни за что не вернусь, что мой ребёнок будет расти без отца, потому что я никогда ничего Северину не скажу. Как больно было мне от предательства. Когда я поняла, что то, что его увели прямо с пар, даже не дав снять белого халата - это не ошибка, когда поняла что он на хую вертел то что обещал мне… Когда железным прутом в грудь ударило знание - он снова и снова шёл "по делам" с Мальцевым и компанией. Что он не забыл что слово "хмурый" не только про плохое настроение. Хотя обещал. Снова и снова обещал произнося пустые слова которым я устала верить. Какими трусливыми казались последние его попытки вымолить прощение там под режущим глаза светом. Каким лживым "Лиля тебе врут. Я не такой ты же знаешь". И собственное обманчиво холодное, режущее сердце своей честностью "Такой. Я знаю" И как больно было признавать тогда, уходя, не оборачиваясь, что всё ещё любишь его несмотря ни на что. Я думала тогда - что никогда его не прощу. Но боль ушла, осталась в прошлом. Мы повзрослели. Какая же я тогда была неисправимая идеалистка. Какая принципиальная. Чуть чуть смешная. Сейчас-то я понимаю, что тогда была резкой, деля мир на черное и белое. Но меня пугал до усрачки тот мир в который Сева смотрел и частью которого становился. И пугала стремительность событий, этот водоворот уже отнявший его у меня, и готовый утянуть и меня следом. Как будто я не видела уже тогда, что делает этот мир с теми девчонками, кто не смог вовремя сказать "нет" цепляясь за неверную любовь человека, который вечно лишь обещает. Это был путь к алкгоголизму, к проституции, к игле, к маковой саломке, приводам, "легким деньгам" воровству, несчастным детям и ранней смерти. Потому что ты снова и снова должна будешь его вызволять, впрягаться за него, отмазывать от ментов. Ей не хотелось становиться такой. И не хотелось чтобы он становился таким. Она знала что после всех шансов что она ему давала этот должен стать последним, иначе так будет длится вечно, она вечно будет прощать того кто плевать хотел на обещания ей. Тогда у меня было много мыслей о том чтобы вернуть его - но он как будто пропал. Я даже наплевав на гордость ходила в тюрьму - там ей сказали что оправдан, отпущен... Недостаток улик. И дома его не было - на письмо с просьбой его мать не ответила, только позже я узнала от сестры - Елена Ильинична к тому времени уже лежала в хосписе. Сева нашёл моё письмо, много позже, три года спустя, на зимних каникулах, приехав в Рубцовск чтобы привести дом и дела в порядок. Но тогда уже конечно было поздно. Я была уже замужем, няньчила Игоря на пару с бабой Фимой... Я была счастлива, хоть и поглощена заботами. Радовалась, что находится по другую сторону этого страшного мира... Пока однажды ужас не вышиб дверь в мою квартиру, не попытался отобрать, убить моего малыша... Я прислушивалась к шагам за дверью. Оборачивалась на улицах. Однажды упала в обморок на толкучке. Перестала гулять с сыном потому что в каждой тени, в каждом шорохе за спиной был… его называли Юсуфом. Я никогда не могла понять почему. Мне всюду чудился взгляд красных глаз. Я покосилась на мужчину рядом. Сердце дрогнуло от любви и нежности. Это в прошлом, это всё в прошлом, ты его простила, и он сильно изменился. И он не был виноват в том что пришлось пережить ту страшную ночь в палате роддома, - во всяком случае виноват не больше чем ты сама, ведь он не заставлял спать с собой. Просто так вышло тогда что ты залетела. Он ничего не знал. И не узнает. Зачем лишний раз тревожить их старые раны. Я посмотрела на букет завернутый в газетку, и вспоминая то как он его подарил. Как он обнял подойдя со спины, принялся целовать в шею… но все равно здесь было не по себе. Я почувствовала облегчение когда мы наконец подошли к подъезду. Сева тоже хмурился. Ища в кармане ключ, он покосился на покачивающийся, скрежещущий на ветру фонарь режущий тьму зеленоватым тусклым светом. – О чем ты думаешь? - неожиданно даже для себя спросила я. – Да так... - он отвернулся и вздохнул вытаскивая ключ - Учебку вспомнил. Там возле казарм так же мело... Ты мне часто снилась тогда. Я не нашлась что ответить а Сева продолжил: –Я всё надеялся что ты напишешь, мечтал что дождешься. –Я ведь не знала куда писать. –Знаю. - он печально усмехнулся - Я тебя не виню. Любимая моя... Он обнял меня, целуя в висок под лисью шапку и так мы вместе зашли в подъезд, где какие-то гопники уже успели высадить лампочку. Глухо простучали шаги по бетону ступеней, привычно Северин нажал кнопку загремевшего тут же лифта. Двери открылись озарив подъезд ярким желтым светом, и Сева пропустил меня вперёд, тенью скользнув следом. Двери закрылись оставляя снаружи пронизывающий ветер и мерзкий фонарный свет. – Девушка, а вы в курсе что нельзя заходить в лифт вдвоем со всякими подозрительными мужчинами. - полушутя спросил Северин опуская руку с талии пониже. – Ой, правда что ли? А почему? - наивно хлопнула я ресницами поддерживая игру. – Могут изнасиловать. - он мягко развернул меня к себе и прижал к стенке кабины. – Могут. - выдохнула я губами почти касаясь его губ. Пальцы нашарили кнопку "стоп", метнулись расстегивать пуговицы. Меня вжали в стенку к надписи "Спартак чемпион" безудержно целуя, лапая, стискивая в объятиях. Визгнула молния а в следующий миг меня оторвали от пола. Я сдавленно вскрикнула когда Сева почти закинул меня на плечо, как холодные руки влезли под юбку стягивая трусы, а затем обратно, так что я едва успела обхватить его за шею когда грубо задрав юбку, тяжело дыша мне в шею, меня притиснули к выкрашенному под дерево пластику насадив на кукан, сразу, резко, глубоко... От его сильных быстрых движений меня всю вело, я вскрикивала и в глазах темнело от удовольствия, от резкого возбуждения. Такого сильного, почти режущего. Фантазия про секс в лифте ожила. Сколько раз ты мечтала, поднимаясь наверх или спускаясь вниз, в больнице или поднимаясь в гости к друзьям, что мужчина нажмет на стоп и грубо натянет тебя прямо там. Кусая рукав пальто чтобы не кричать, забыв обо всем пока Северин грубо драл меня. Внутри все сжималось сладко до потери сознания и я стиснула его мёртвой хваткой, кончая один раз, второй, не сдерживая стонов. Наконец он отпустил меня. На дрожащщих ногах я привалилась к стенке, и он смотрел на меня тяжело дыша, вытерев пот с лица рукавом. Довольно выдохнув выгнулась, оправила юбку. Лифт продолжил путь наверх. Он прижал свои губы к моим. Тихий шепот у самого уха: – Какая же ты горячая. Двери разъехались и мы вышли на площадку девятого с мигающей лампочкой. Сева погремел ключами у замка, и распахнул дверь пропуская меня. Ноги всё ещё плохо держали. – Вот так я и живу. Из глубины кухни послышался требовательный мяв. – Вот ненасытное животное. – вздохнул Суворов. – А сам то. - хихикнула я. Сева усмехнулся и положив шапку на полку отправился на кухню. Я скинув сапоги и повесив пальто схватилась за букетик торопясь на кухню. Только бы не замерзли цветочки. – Севочка! У тебя есть ваза? - Спросила я разворачивая "правду" и глядя как Суворов тыкает толстого кота мордой в миску. – Лиль, я последний раз вазу в руках держал когда мы эту срань хрустальную Малофеевым на свадьбу дарили. - снисходительно воззрился на меня Сева. Я против воли прыснула вспомнив ту уродскую безвкусную бандуру из хрусталя, такую тяжеленную, что ею можно было пришибить, и то как Сева все порывался у меня её отобрать чтобы я не таскала тяжести. – Ну что ты за человек такой, Суворов, ни чести, ни совести, ни вазы… – Есть банка трехлитровая, на антресолях стоит. Я взяла табуретку и встав на носочки, вытянулась пытаясь нащупать за ризиновыми сапогами стекло. Тихо подкравшись Сева обнял меня прижавшись щекой к спине, гладя мои бедра и талию. Не оборачиваясь я протянула руку погладить его по волосам, и услышала тяжелый вздох. Другой рукой я вновь пошарила среди пыли. Гремя выпуклыми боками пред очи мои наконец явилась банка. – Ко мне недавно девчонка приходиа на прием, деревенская, я спросила её, как предохраняется, а она говорит - на банке сижу. – Ну хоть не на бутылке. - фыркнул Сева. – Я говорю, "как это, зачем?" а она мне "так ребёночек там задохнется и не будет ево" Сева тихо рассмеялся уткнувщись мне в спину, а затем крепко прижал меня к себе с тяжелым вздохом. Сказал негромко: – Лиль, там в лифте… я не надевал ризинку. Забыл. Я закатила глаза со вздохом. Ответила небрежно пожав плечами. – Ничего. Это перестраховка, я таблетки пью. – Ну смотри. - с сомнением бросил он. – Ну смотрю. - буркнула я слегка сердито, спрыгнула с табуретки и не удержавшись прибавила - раньше тебя это не особо волновало, когда ты меня в общаге жарил. Сева хмыкнул, вновь идя за мной, кладя ладони мне на плечи, ласково прижимая к себе, покачивая в объятиях. – А вот это вообще не показательно. Я тогда был тупой как валенок. Знаешь ведь… сколько хуйни тогда я натворил. – Ладно, забудь. Извини. Я спрятала лицо на его груди, завесившись рыжими прядями. Он и правда с тех пор изменился. Научился ценить то что имел, не рисковать понапрасну. Я теперь заново узнавала его, вспоминала то что давно забыто. Какой он жилистый наощупь, как любит умничать, как пахнет сигаретами, какая он язва, как иногда он резок в суждениях… И в то же время - новый запах одеколона, научные статьи, и любовь к записям "Наутилус Помпилиус"... И еще тысяча мелочей. То что теперь он носит зимой шарф и шапку, но курить выходит на улицу, не вылезает из-за книг, коротает вечера с ними, а не с приятелями на концертах. Это было непривычно. То как по нему было видно что прошла наша юность, как он почти постарел - не годами а в сердце. И с удивлением обнаружить, что у него не осталось - ни амбиций ни желаний. Все что он хотел - жить размеренной жизнью посвященной работе. И где тот мальчишка который так хотел быть другим, так хотел показать миру чего он стоит? – Лиль, ну ты чего задумалась. Грустишь? – Да нет? – Может чаю хочешь? Ты же замерзла, я ведь чувствую. – Можно подумать ты не привык холодных женщин щупать. - хохотнула я отворачиваясь к раковине и берясь за банку. – Потому и хочу согреть, что мне такого на работе хватает. - Сева плюхнул на плиту чайник в котором гулко перекатывалась вода. Я чмокнула его в щеку, сполоснула банку, налила в неё воды, подрезала стебли… улыбнулась цветам и на мгновение в душе потеплело. Букет белых роз, таких красивых, тепличных… совсем без запаха, но со здоровенными шипами. Как те что росли у Кая и Герды в мультике который мы смотрели вместе с Игорем. Пока сердце у Кая не превратилось в пустышку и ледышку. Герда отправилась за ним и просила вернуться… сказки никогда не говорят что было бы, если бы он отказался. Если бы обещал изменится, снова и снова, но не желал расторить лед в сердце, и он так и остался бы без души, насмешливый и холодный к ней, не понимающий ни её обиды, ни боли, не считающий важными её израненные чувства... И у Герды не было того что она должна беречь больше чем самое себя. Только розы, глупые цветы которые даже не пахнут. Я покосилась на Сева глядящего в окно. В едком электрическом свете который он включил только теперь его отражение в окне казалось ещё старще, ещё более усталым и измученным. Думала ли я когда расставалась с ним что через десять лет мы станем такими... Но по крайней мере у него есть работа. Свобода. Нормальная жизнь, кота вон даже завел. Я подошла и обняла его со спины, и Северин обернулся. Я потянулась к его губам и мир перестал существовать, исчезли точки опоры, и были только его губы целующие меня, наше дыхание, тяжелое и частое, и его руки удерживающие меня на грани между явью и сладким беспамятством. Его руки, сжимающие меня, гладящие и ласкающие меня. Свист чайника вывел меня из транса. Сева поспешил к плите и выключил газ. – Ты не заметила? – Что? – Пока мы лизались свет снова отрубился. - Сева выглянул в окно - Во всем районе похоже. – Темнота друг молодежи, Сев. – Значит будем романтически сидеть в потьмах? Мы переглянулись как дети, застигнутые учителем на поцелуях и хихикнули. – ну ладно. Вазы нет, но свечки хоть найдутся у тебя? – Даже подсвешники найдутся. Идем. Наощупь мы зашли в комнату, по пути Северин шикнул на кота лезущего под ноги, и наконец мы остановились перед инфернально сияющим зеркалом серванта, почти полностью заставленного книгами. – Вот. От матери остались. - что-то брякнуло о стол, чиркнула спичка, и свет вырезал из тьмы его силуэт, с резким таким узнаваемым профилем. Я залюбовалась на серебрянных змей причудливо перевитых, держащих в пасти оплывающие свечки. Я усмехнулась любуясь на Северина. – Ну ты с ними прям граф Калиостро. – Уно моменто. сейчас чайник принесу… Сева полез за чашками бросив через плечо: – Если хочешь конфеты загляни в буфет, там были. Я открыла дверцу и сердце пронзило огненной стрелой сладкое воспоминание. – Мои любимые. Ты всё ещё помнишь! –Как я мог забыть. Моя сладкоежка. Помнишь как ты у коменды из вазочки украла, а она потом на меня подумала? – Репутация Сев, впереди тебя. - хихикнула я, и сделала глоток чаю, поставила кружку на стол спохватившись - Где у тебя сахарница? – Сахарница... - Сев недоуменно поднял на меня глаза, но тут же сообразил - А, ну да. –Ты и чай без сахара пьешь? - хихикнула я. – Я и так сладкий. - кисло усмехнулся Сева –Конечно сладкий, леденец-петушок. Сосать непересосать. Мы фыркнули и рассмеялись. Я попивала чай, заедала конфетами и с улыбкой поглядывала на Севу. Так приятно было видеть его рядом с собой, говорить с ним, касаться его, чтобы снова напомнить себе что это не понарожку, не грустный сон, не мечта, а самая что ни на есть взаправдашняя реальность. Я хотела было перемыть кружки, встала из-за стола, но Сева не дал мне уйти, притянул к себе, сгреб в охапку. - Садись. - щепнул он утягивая меня назад. Устроилась у него на коленях, в его объятиях. Сколько раз Женя меня вот так же притягивал к себе, сажал на коленки обнимал, обещал что всё будет хорошо. Врал что всё будет хорошо, если точнее. Да и Сева. Я ему не верю - не потому что он заслуживает недоверия. Просто я вообще не верю что можно расчитывать на кого-то кроме себя. Я не жду от него ничего, он мне ничего не должен... Тем приятнее, когда он дарит цветы, конфеты, оргазмы. Но это не значит, что я их прошу или расчитываю... Или захочу от него зависеть. Я не верю. Не прошу. Ничего не прошу - только разве что чтобы и от меня ничего не просили. Я гляжу на свечу вспоминаю гадание воском на суженного и судьбу. Его негромкий серьёзный вопрос: – Лиля... Хочешь съехаться. – Не хочу. – Почему? – Просто... Пусть идет как идёт. Не хочу тебя связывать, какие-то долги, обязательства... Просто люби меня. Мне этого довольно. – Любить тебя? – Да. А я буду любить тебя. - я прижимаюсь сахарными губами к его губам, чувствую его дыхание на своем лице, прикосновение темных волос к щекам, льну к нему. А затем прячу лицо у него на плече, рассеяно гладя его ладонью по груди. Смотрю на парафиновую свечу и думаю о том, что такие могут гореть вечно, и не сгорать... Он касается моей руки, переплетает пальцы, подносит мою кисть к губам, нежно целуя. Как же мне хорошо с ним тут. Никуда не торопится, пытаясь сделать кучу дел разом. Не следить чем занят Игорь, не слышать гомон соседей за дверью. Просто сидеть, молчать, знать, что никто его у меня не отнимет, знать что я люблю и любима. Даже без слов, наслаждаясь молчанием, глядя друг на друга в неверных отсветах, вдыхая его запах, всей грудью дыша им, чувствуя как слабо и сладостно щемит в груди... Слушать тишину - в доме все спят, шум улицы не долетает до девятого этажа. Только свечка потрескивает, и едва ощутимое дыхание, биение сердец различимо в этом безмолвии. Не хватает гитары. Глубокого звона струн. Женька играл, и пел и не то чтобы так уж прекрасно - но с душой, и можно было заслушаться. А здесь тишина и только треск свечек. Сева никогда особо не рвался научиться - даже когда Мальцев лабал панк-рок, только... - Сев, а где твои стихи? - шепнула я ему на ухо. – Ну ты вспомнила конечно... Выкинули наверное, когда комнату освобождали. Да и там ерунда была. – И ты больше не писал? – А зачем? По подворотням и без меня поэтов хватает. – А для меня? – А ты хочешь? Может мне ещё галстук красный повязать и с табуреточки их читать? – Ну Сев, ну чего ты сразу... Я спросила просто. Вспомнила вдруг как Мальцев играл а ты пел... На стихи Лермонтова. – Ну и зачем ты это вспомнила? – Просто так. Хорошее было время. Мне нравилось как ты пел. – Да... А я думал тебя от Мальцева с души воротит. – Сейчас только хорошее вспоминается. - устало улыбаюсь я - Как ты демона пел. – Пел и не понимал. Просто слова красивые горланил, а смысл только много позже дошел... И он пропел неожиданно, так звучно в тишине, под потрескивание одной лишь свечи: “Что без тебя мне эта вечность. Моих владений бесконечность Пустые звучные слова Общирный храм без божества“ У меня дрогнуло сердце, так меня пронзил его голос в тишине и слова, так глубоко в душе, там где хранятся все воспоминания о былой любви. Вся боль когда-то пережитая и забытая на миг озарила меня как молния. Сева уткнулся лбом мне в плечо, крепко прижав к себе, пряча глаза Сглотнул комок в горле, выдохнул тяжело целуя меня в макушку – Лиля... Мне без тебя так плохо было тогда. Я знаю я сам виноват... –Не важно. - я приложила палец к его губам - Это уже в прошлом. Не вспоминай. Мне тоже тогда было плохо. Страшно и больно. Но все забылось... Как будто было с кем то другим. –Ты... Разве простила меня? – Некого прощать. Того тебя больше нет. И меня нет... Какой я была в девятнадцать. Мы изменились. – К лучшему? – Разве можно судить... Просто изменились. Повзрослели. Я не помню плохого. – Я до сих пор тебя люблю. И всегда любил. – Любую. - он заглядывает мне в глаза и я не отвожу взгляд. Как бы хотелось забыть обо всем и тоже влюбиться, без памяти, без страха истечь кровью когда сердце разобъется острыми осколками. Как когда после выписки я сидела на скамейке возле роддома, напрасная, в слишком холодном осеннем пальто на ветру, который шуршал сухими листьями и мало по малу примиряла себя с мыслью что прошлое осталось в прошлом. Что предательство и страх скроются из памяти как темная кровь смоется с простыни... Признать невозвратность. Умерла надежда собрать прошлое из осколков. Оставив по себе понимание что можно только смотреть в будущее, искать новое начало. Заново влюбится. Я не разлюбила его тогда. Просто поняла, что невозможно цепляться за ушедшее, что надо отпустить. Захотелось сказать ему всю правду, чтобы знал, чтобы понимал что было со мной тогда. Я уже вдохнула чтобы сказать: "Ты знаешь... Я тогда потеряла ребенка. Нашего с тобой. Не знала сначала что беременна, думала все от нервов недосыпа, слез... А потом поздно стало. Мне... Так не хватало тебя тогда. Болнее всего было. А потом я поняла, что если это пережила, то что угодно переживу..." Но говорить это теперь значит только ранить его ещё сильнее. Усугубить вину в которой он и так раскаивается. А я не хочу чтобы мы вновь страдали, пусть лучше эта боль будет только моей... – Сева... Я люблю тебя. – Лиля. Лилечка... Любовь моя, девочка моя... Он поцеловал меня. Так трепетно, нежно... Так мягко, прижимая к сердцу. И я забылась прикрыв глаза. Позволила уложить себя на диван, позволила своим рукам скользить по чужому телу, позволила ему любить себя. В его глазах отражалось пламя свечи и я стонала, запрокинув голову, изнывая от наполняющей тело неги, пока он любил меня, целовал меня... Я раскрывалась для него словно цветок набирающий цвет. Я снова смотрела ему в глаза и тонула в этой мягкой темноте, будто мне снова шестнадцать и всё это впервые. Снова я целовала его в губы, снова чувствовала жар чужого тела, чужой плоти внутри себя под такой нежный шепот. И сама говорила, что чувствую, шептала, как люблю его между поцелуями. А затем забывалась, чтобы потом ещё раз, чтобы глядя на него сверху мягко покачиваться вверх вниз, лаская пальцами худую грудь, острые ключицы, впалые щеки и тонкие губы, теряя себя, растворяясь в неверном слабом свете свечи. А потом усталость накатила на меня, как свинцовый груз, и я задремала, а затем крепко уснула в его руках. Ночь уже не чернела непроглядно. Я почувствовала как Сева за спиной слегка пошевелился. – Сев… Сева… - тихонько позвала я. – Чего тебе. – Расскажи мне что на самом деле тогда было. Я не стану тебя ни в чем винить, обещаю. – Зачем тебе? Разве не хочешь чтобы это осталось в прошлом. Или ты мне не веришь. – Верю. Просто хочу чтобы мы это в прошлом оставили и не возвращались. Как ты смог из тюрьмы выйти. – Как как… - Сева вздохнул - "круговая порука мажет как копоть", слышала такую песню? Ты ведь помнишь… хотя может и забыла уже. Мальцев ведь не просто хуй с горы, у него один дядя полковник, другой майор но на лубянке, а отец… ты и сама помнишь. Он им всем как бельмо на глазу был, была б их воля сами бы его и удавили. Они его ещё со школы отмазывали… И нас заодно с ним от обвинений освободили, потому что знали, что если он выйдет, а мы нет - нам молчать незачем, мы мигом ссучимся и застучим на него, а значит и им реномэ попортим... В общем проблем он им доставил, а когда осенью повестка пришла, они и рады были сплавить его куда подальше, а заодно и нас всех, очень уж настойчиво нас пихали в... – Куда? – В разные войска. Правда я всё равно службу в санчасти заканчивал, симулянтов гонял. – А те люди? – Какие? – Ну те… про которых от вас хотели следователи узнать. – Ну люди и люди… хуи на блюде. Как только нас в наручники их и след простыл. – А когда ты вернулся, ты… – Ну говори. – Ты занимался чем нибудь таким? – У меня других дел к тому времени хватало. Мне и одного раза на киче достало, благодарю покорно. Не хотел снова все потерять. – Прям так уж и всё. – А что у меня было тогда? Только ты, и учёба. – Ты и правда больше с ними не связывался? Не торговал. – Косяк забил с Мальцевым после дембеля, если это считается. – Почему ты не женился? – Не хотелось. Так, спал с кем попало, уже ни имен ни лиц не помню толком. Вот такой вот я блядун. - хмыкнул Сева. – А теперь решил вспомнить. – Тебя я никогда не забывал. Пробовал, хотел забыть, так и не вышло. Девочка моя, любовь моя. Он крепче обнял меня, нежными горячими поцелуями покрывая моё лицо и шею, прижимаясь губами к моим пальцам, скользя по моему телупод одеялом. Я выгнулась, его рука скользнула выше, по бедру под комбинацию, на талию… – Что это? Я похолодела,поняв что он лихорадочно ощупывает, сжимает пальцы поверх шрама. Я забыла, потеряла бдительность, расслабилась, отвыкла прятаться и теперь... – Лиля, что это? - он откинул одеяло и уставился на раскинувшийся щупальцами ожег, с операционными шрамами поверх - Откуда? Лилечка… – Это… - я на миг задохнулась проглотив ком в горле не зная как описать того человека и красные отблески в его глазах - Женя всё пытался посадить его, я знала что он ловит кого-то со связями. И он сам пришл к нам домой, один, он хотел убить Игоря… чтобы Женя знал… чтобы не лез куда не надо. У Игоря шрам на лбу… а у меня вот. Говорят что если б… ели б я Игоря не закрыла собой он бы умер точно… Все думали я не выживу, три раза откачивали, а я не помню даже как. Говорят что в реанимации к койке меня привязывали, потому что я бредила и боялась что он Игоря найдёт. - я не сдержала дрожь во всем теле и Сева это чувствовал. – Тише…. Тише девочка. Всё хорошо все позади… – Да. – Как его имя? – Не важно. – Скажи. – Владимир Родионов… это я уже потом узнала что его так зовут. А свои его Юсуфом звали. На секунду его рука на шраме сжалась плотнее. – Не бойся, Сев, это в прошлом. Он потом в тюрьме умер, ничего он нам больше не сделает. – А Горшков… – А что он… места себе не находил. Чуть не рехнулся. Я тогда тоже едва с ума не сошла. Мне потом ещё год мерещилось что меня преследуют… Я не рассказывала никому про обследование в психушке, птср, панические атаки - никто и слов таких не знает, решат ещё что она буйнопомешанная... – Понимаю. – Правда? - грустно хмыкнула я - Что, и правда понимаешь? – Я тебе не говорил, что Мальцева с Аверьянова к душманам отправили повоевать? У Лёхи совсем крыша съехала после возвращения, ты же знаешь он всегда психованный был… Однажды себя пырнул чтобы не мучиться, а я у него нож отбирал… так что могу себе представить. Я прикрыла глаза. В голове мелькнул дрожащий Женин голос умоляющий открыть дверь, убеждающий меня что он просто раньше пришёл с работы что он один и больше рядом никого нет… да, Сева однозначно понимал. – Я лечилась. Сейчас уже не накрывает, - я взяла Севу за руку и сжала - это в прошлом всё. Теперь в прошлом. – Да. В прошлом. - эхом отозвался Сева и потянул меня к себе чтобы поцеловать, чтобы вновь подмять под себя… снова войти во все ещё мокрую куночку, глубоко, не торопясь, нежно обладая. Как же мне с ним хорошо. Я лежала широко раздвинув ноги, лежала нежно, глубоко целуя его, слыша его стон, чувствуя как он всё скорее и скорее пользует меня и зная что он вот вот кончит, слыша его шумное дыхание, выгибаясь ему навстречу, слыша хриплый, полный похоти почти бессвязный шепот. Он резко стискивает меня, и замирает на миг, плавно двигая бедрами, с знакомым глухим стоном. Его дыхание теперь мерное и глубокое. Я ощущаю тяжесть его тела, и его руки уже не стискивают меня до иступления крепко а нежно гладят. Я выгибаюсь, ещё пару раз подмахнув, ловя последние капли удовольствия и даю ему выскользнуть из себя, довольно потягиваюсь. Чувствую поцелуй, на щеке, на макушке… – Я люблю тебя Лиличка. Люблю И как всегда от этих слов меня пробирает сладкая дрожь, затапливает нежностью, и сердце сжимается от счастья, а щеки пламенеют румянцем. – А я тебя. - шепчу я почти соприкасаясь губы к губам. – Никакое зло тебя больше не коснётся, я не позволю. - тяжело дыша шепчет он – Знаю. Знаю, сердечко мое. Всё будет хорошо, я знаю. – Обещаю тебе. – Я верю.