Часть 1

Этелия была ещё очень молода: девчонку, только-только выпорхнувшую из Храма, навязали ей в помощницы в последнее ее посещение Арденны. Ей нужно повидать мир, узнать людей и набраться кое-какой практики, утверждали Старицы, но Карилл ворчала: почему я? За долгие годы она так привыкла к одиночеству, что научилась наслаждаться им. В Городах и окрест, за пределами Арденны столько целительниц, изнывающих от одиночества и молящих Стариц о молодых помощницах... Но Старицы, конечно, были непреклонны, и Карилл ворчала больше для виду. Но все оказалось не так уж плохо. Этелия была покладистой и исполнительной, тихой, как мышка, и пугливой, но ее знания и умения поразили Карилл. Она почти полюбила ее, как младшую сестру, почти уверовала, что из той выйдет превосходная целительница, если только она переборет свою робость, когда они попали сюда. Масштабы трагедии буквально парализовали Этелию, она вечно что-то путала, а стоило сделать ей замечание, как большие карие глаза ее наливались слезами, так что проку от нее было немного. Ночами Карилл слышала, как она плачет; тогда и ей самой хотелось заплакать от бессилия, и это раздражало ее. А расплакаться, в самом деле, было из-за чего: люди умирали десятками, сотнями, может быть, тысячами – Карилл точно не знала, потому что времени покинуть барак, за которым она была закреплена, и выяснить точное число умерших времени у неё просто не было. Не поднимая головы, они с Этелией и ещё несколькими девушками из местных трудились от рассвета до темноты, краткая передышка на скудную еду и беспокойный сон – и снова к постелям больных, к стонам, мольбам и проклятиям. Не раз и не два им случалось наблюдать, как лекарки и сёстры милосердия сами падали без чувств, уже завтра оказываясь на таких же койках в числе больных, а послезавтра – почти наверняка – в неглубоких, наскоро вырытых могилах. На Карилл и Этелию, которых таинственная зараза не брала, поглядывали с убийственной смесью восхищения и подозрительности, так что Карилл лишь порадовалась, что в этот раз отказалась от привычной таинственности и скрытности. Иммунитет Целительниц был закалён долгими годами служения в Храме, магией, особыми отварами, а иногда и методами менее приятными – так она и объяснила местным старейшинам, как только согласилась попробовать помочь. И, похоже, совсем не зря. Но помощь удавалась на редкость плохо. Даже для неё, опытной Целительницы, этот мор стал испытанием и шоком, а что уж говорить об Этелии, которая лишь, испуганно распахнув глаза, взирала на новые и новые трупы? Местным лекарствам Карилл не доверяла – сплошь химия, порождение странных формул, одновременно неотличимых и совершенно не похожих на магические, но все ими пользовались, и она попыталась тоже. Таблетки и настойки не действовали на эту страшную новую болезнь, а если и действовали, то не так, как всем бы хотелось, зачастую лишь ухудшая ситуацию. Карилл попробовала было использовать одновременно магию и химию – кое-каких результатов она достигла, но всё равно выздоравливали далеко не все, а если кому и везло, так выздоровление было долгим и трудным. - Хорошо вам, знахаркам, - в сотый раз за день беззлобно пробубнила бабка Эрин, - от всего-то у вас иммунитет, ничего-то вас не берёт… Карилл только кивнула. Она слышала эти речи ежедневно, с регулярностью, по которой можно было сверять часы. В словах этих Карилл, впрочем, не видела ни упрёка, ни злобы – лишь лёгкую зависть. Да и та была понятна: двое сыновей и молоденькая внучка Эрин уже умерли от эпидемии, дочь и две внучки так же ухаживали за больными в соседних ангарах – наскоро переоборудованных под госпиталь складах и цехах каких-то бесполезных теперь заводов. Карилл не винила её, полагая, что будь она на месте Эрин, сама бы проклинала небо и землю на обрушившийся на их головы мор. - Я бы охотно поделилась, да не могу. - Что мне? Уж скоро сто лет, своё пожила, а почему-то ухаживаю за больными вместо того, чтобы самой лежать вон там. – Она кивнула на дальний конец ангара, где среди накрытых белоснежными полотнами станков высилась кое-как укрытая целлофаном гора трупов. Пятьдесят за сегодня и только из их ангара, а это ещё лишь середина дня. Позже явятся могильщики, чтобы в буквальном смысле уничтожить их, но пока что эта печальная картина мозолила глаза больным, сёстрам и врачам, как бы намекая на то, что спасения ждать неоткуда. – Никогда не видела ничего подобного. А мне есть с чем сравнивать, девочка, ты поверь. И Карилл верила. Ей и самой было с чем сравнить – много лет она путешествовала по городам и деревушкам, видела эпидемии и трагедии со множеством жертв; но чего-то подобного не видела никогда. О том, что Эрин всю жизнь проработала в местной больнице, Карилл узнала в первое же их совместное дежурство. Несмотря на свой более чем почтенный возраст, Эрин работала молча, споро, никогда не препиралась, не учила её, не жаловалась; разум её был в полном порядке, так же как и зрение, а умелые руки дарили утешение. Хотя она и предпочитала молчать, Эрин всегда находила нужные слова для больных и тем более умирающих. Иногда, как сейчас, она позволяла себе поворчать, но в ней никогда не было настоящей злобы. Карилл, всегда предпочитая работать одна, против такой помощницы ничего не имела. Сёстры милосердия бесшумными белыми тенями передвигались между длинными рядами узких походных коек, раздавая таблетки и микстуры, делали уколы; иногда задерживались у той или иной постели, чтобы удостовериться в очередной смерти, закрыть навеки невидящие глаза, спрятать от любопытных и испуганных взглядов застывшее лицо под простынёй. В такие моменты сбивались отточенные движения, замирала уверенная прежде рука. Мужчины и женщины, дети, старики, молодые юноши и девушки – болезнь и смерть не щадили никого, как обезумевший косарь проходились широкими взмахами своего смертоносного орудия. Сёстры и врачи только пытались уберечь остальных от худых вестей, раз уж в лечении не слишком преуспевали. Впрочем, это не слишком-то помогало: каким-то чудесным образом слабые, немощные, неспособные даже встать со своих кроватей люди узнавали об очередной смерти в другом конце ангара; застывшие в приветливых улыбках, словно маски, лица сестёр милосердия и их успокаивающие голоса ничуть не помогали – весть распространялась среди остальных больных со скоростью лесного пожара и была столь же разрушительна, каждый примерял новую смерть на себя. Если бы кто-то спросил мнения Карилл, она бы сказала, что это кара жителям Гольстии за то, что отступились от Богов, променяв их на машины и формулы. В своих странствиях по этой стране Карилл видела лишь руины старинных храмов – и заводы, фабрики, склады, шахты, лаборатории. Помогли ли они сейчас? Все склады и цеха стали лазаретами, из всех фабрик работал лишь завод по производству почти бесполезных лекарств. В Гольстии боялись и ненавидели магию, они изгнали её и как будто забыли о ней; люди младше Эрин едва ли знали о ней, а если и упоминали, то как о чём-то давно ушедшим в прошлое и очень страшном. Но всё же теперь, когда отчаяние затмило все чувства и заставило забыть все их новые догмы, они обратились к Целительницам. Буквально взмолились, и впервые за многие годы посольство Гольстии пересекло границу Арденны, чтобы на коленях просить Храм, Стариц и Короля о помощи. Однако те помнили все унижения, насмешки и неохотную торговлю – вернее, в Гольстии охотно принимали золото, драгоценные камни и ценные породы из Арденны, но отнюдь не так охотно делились своими товарами – потому Старицы откликнулись не слишком живо, заявив, что не станут неволить ни одну Целительницу. Лишь те, кто добровольно решат помочь недружелюбным соседям, будут благословлены, но и те, кто откажется, не будут наказаны. Кое-кто отказался и впрямь, помня о старых обидах и лелея свою гордость – или гордыню? Карилл дала себе зарок не судить их, хоть таких и было большинство. Сама она, прихватив с собой Этелию, отправилась в Гольстию, ведь прежде всего она клялась перед ликом Богини быть полезной и помогать страждущим. А в Гольстии сейчас страждущих было хоть отбавляй. Этелия подкралась к ней бесшумно, неожиданно. Только что Карилл видела её в другом конце ангара – и вот она уже стояла позади Карилл. Чепец на голове сбился, открыв высокий бледный лоб, и несколько прядок светлых волос выбились из-под оборок; нижнюю часть лица закрывала широкая марлевая повязка, но над нею слишком выразительно краснели заплаканные глаза. Судя по её виду, Этелия только что рыдала – и снова собиралась расплакаться прямо сейчас. Карилл нахмурилась: любые эмоции, будь то радость от выздоровления больного или скорбь из-за утраты, были для Целительниц недопустимы. Этелии, конечно, только предстояло научиться всему этому, однако, по мнению Карилл, она попала сейчас в отличнейшую жизненную школу. Под её строгим взглядом глаза Этелии наполнились слезами ещё быстрее. Карилл вздохнула. Проследив, чтобы больной допил приготовленный ему отвар, она взяла ученицу под руку и отвела в сторону, туда, где никто не мог их услышать. - Ну? Что такое? – Она постаралась говорить как можно мягче, но всё равно нотки раздражения просочились в слова. Этелия вздрогнула. Несколько мгновений она смотрела на Карилл испуганно и недоверчиво, словно не узнавала в этой строгой женщине свою терпеливую наставницу, но потом выпалила: - Ничего не помогает, Карилл, ничего! – Голос её срывался. – Они умирают, что бы мы ни делали! Всё тщетно! - Тише! – зашипела на неё Карилл. Потом окинула взглядом длинные ряды больных, большая часть которых была почти наверняка обречена. Когда-то, очень давно, и она сама плакала над больными и умирающими, как сейчас Этелия. Но то время давно миновало, и её сердце оделось в броню. Этелии же всё это только предстоит, и её слёзы иссякнут… - Умирают и будут умирать. А мы должны делать то, что умеем, молча и смиренно. Молиться Богине, просить у неё утешения и утешать сами. Недаром у Богини два лица. Почему? – Вопрос её прозвучал строго, словно учительница спрашивала урок у ученицы. А впрочем, так оно и было. Этелия шмыгнула носом. - Одно лицо Богини – лицо Смерти, другое – лицо Жизни. – Голос её, звучащий сквозь повязку, был неестественно глухим. - Верно, - кивнула Карилл. – Мы встречаем смерть и встречаем жизнь, и обе их должны встречать одинаково, Этелия. Это нелегко… поначалу. Но подумай о больных. Видя твои слёзы, они боятся. Боятся, что ты понимаешь, что они обречены. И даже если это действительно так, им об этом лучше не знать. До самого конца. - До самого конца, - эхом повторила за ней Этелия знаменитый конец клятвы Целительниц. Помолчав, добавила очень тихо: - я думала, мой долг лечить, а не лгать. Её глаза смотрели поверх повязки твёрдо, почти с вызовом. Карилл усмехнулась. В молодой, неопытной, но пылкой Этелии она время от времени узнавала и саму себя много лет назад, и десятки послушниц, которых видела в Храме. Спустя годы однообразной грязной и непривлекательной работы этот огонь неизменно гас, сменяясь холодом рационализма, равнодушным спокойствием порой. Если бы они оставались такими же страстными, этот огонь пожрал бы их без остатка. Карилл улыбнулась ей – за повязкой, конечно, этого не было видно, но она надеялась, что улыбка отразится в глазах. Поправила чепец Этелии, убрала выбившиеся пряди волос под него. - Мужайся, дитя. Найди утешение в том, что кому-то становится легче от того, что ты делаешь. Тебе хочется объять весь мир и спасти каждого, но, увы, этого невозможно. А теперь иди и умойся. Никому из больных не будет легче, если ты будешь оплакивать их ещё до смерти, а они будут это видеть. Слова дались ей легко. Она знала, что увидит ещё немало смертей – здесь и в других местах – и Этелия тоже. И немало выздоровлений, чудесных и не очень. Этелия прольёт немало слёз, тогда как Карилл – ни одной. Она отвернулась от своей ученицы и пошла прочь. Её ждали больные и умирающие, и работы было невпроворот. Была уже глубокая ночь, когда она позволила себе минутку отдыха. Карил нашла взглядом Этелию: девушка положила руки на голову больного, от ладоней её исходило золотистое сияние, брови под белоснежным чепцом были сосредоточенно нахмурены, а под марлей явственно шевелились губы, произнося заклинание. Карилл удовлетворённо кивнула. - Выпейте это, - сказала она больной, которую снова лихорадило, и подала ей склянку с зельем, приготовленным по её рецепту. Несчастная, чьи дни почти наверняка были сочтены, с жадностью схватила стеклянный сосуд, но затем остановилась, не донеся его до рта, и с подозрением посмотрела на тёмную жидкость. Зелье пахло травами и немного отдавало серой, но мёд, добавленный в него, должен был немного подсластить не самое приятное на вкус лекарство. Карилл вздохнула. Она понимала, что останавливало женщину: как и многие здесь, она доверяла лишь лекарствам в виде ярких таблеток или прозрачной жидкости в аккуратных стеклянных флаконах; для большинства людей принять что-то из рук Целительницы, прикоснуться к чему-то связанному с магией было недопустимо, запретно и отвратительно. А теперь от этого, быть может, зависела их жизнь. Это не могло не раздражать Карилл, ведь всякий раз ей приходилось переламывать это недоверие, чтобы попробовать полечить магией или влить кому-нибудь в рот целительное зелье. По-настоящему просто было лишь с теми, кто уже был без сознания. - Выпейте, - повторила Карилл, ожидая худшего: что она сейчас вернёт ей склянку и отвернётся к стене. Случалось и такое. - Это поможет? – слабым, с едва заметным проблеском надежды, голосом спросила женщина. Судя по документам, прикреплённым к изголовью кровати, ей было тридцать лет, но болезнь измотала её, прибавив ещё десять. - Это уймёт лихорадку, и вы сможете немного отдохнуть. – Это было то, что она знала наверняка, хотя и прекрасно понимала, что спрашивают её не о том. Карилл попыталась успокоить больную, но не слишком обнадёживать. Она точно знала, что ни одно из зелий Храма не может победить этот мор – уже успела убедиться. Хотя Карилл всегда была очень умеренна в еде и отдыхе, понимая, что её предназначение состоит вовсе не в праздности, она почувствовала, что у неё сосёт под ложечкой от голода, а колени дрожат от усталости. По её подсчётам она присела за сегодняшний день лишь однажды, да и то чтобы смешать ингредиенты для микстур, и во рту у неё не было ни крошки вот уже часов двенадцать. Эрин подошла к ней, и Карилл устало стащила повязку с лица. Губы и лицо стали сухими от долгого соприкосновения с марлей. - Надо бы отдохнуть. – Эрин окинула взглядом затемнённый ангар: лишь несколько тусклых ламп освещали большое помещение. – Всего двести минут до рассвета, Карилл. Мы можем позволить себе немного побыть слабыми, усталыми и голодными, ведь когда солнце взойдёт, нам снова нужно будет быть сильными, милосердными и умелыми. Даже мы должны есть и спать хотя бы иногда. Другие справятся, и большой беды не будет, если мы отлучимся. Большей, чем уже наступила. Идём. И Карилл подчинилась. Двести минут до рассвета… Она посмотрела на большие часы с электронным кроваво-красным циферблатом над входом. Пообещала себе, что перекусит и позволит отдохнуть Этелии. Девочка заслужила передышку не меньше, чем она сама, а то и больше. Они с Эрин подошли к небольшому столику, на котором стояли несколько кувшинов с соком и тарелки с не слишком аппетитными сандвичами. Но жизнь приучила Карилл есть любую еду, какая помогла бы поддержать в ней жизнь и укрепить силы. Она жевала сандвич и запивала его соком, когда дверь в ангар с шумом распахнулась, впуская с десяток солдат. Врачи и сёстры милосердия, не ожидавшие таких гостей глубокой ночью, удивлённо воззрились на них; больные, потревоженные грохотом и яркими лучами фонарей, заворочались на своих постелях, послышались стоны, невнятные ругательства, сбивчивые вопросы. Военные, чеканя шаг, подошли к врачу, который заведовал этим своеобразным отделением. Несколько минут они оживлённо и гневно переговаривались, потом врач яростно отмахнулся и отступил, давая проход высокому худощавому мужчине лет сорока пяти при высших знаках отличия. - Целительницы Арденны есть?! – рявкнул он. Сердце Карилл зашлось от недоброго предчувствия. Но в Храме её приучили повиноваться, даже если это повиновение было не в её интересах, потому она сделала шаг вперёд. Потом ещё один, и ещё – и увидела, что Этелия, бросив свой поднос с микстурами, подбирается ближе. Отчаяние охватило её: она не могла позволить Этелии ввязаться во что-то недоброе. В конце концов, она сама уже пожила… - Я. – Её голос прозвучал удивительно бодро. - Больше никого? – Он пристально всмотрелся в Этелию. Карилл тоже посмотрела на неё и едва заметно качнула головой. Но девочка её знака не поняла: как заворожённая, она смотрела на военного. - Только я, - быстро сказала Карилл. – В этом ангаре я одна из Храма Арденны. - Позвольте! – крикнула Этелия, и голос её был наполнен отчаянием. Карилл устало прикрыла глаза. – Я тоже… - Девчонка не имеет способностей, - почти грубо сказала Карилл, мысленно прося у своей подопечной прощения. – Храм собирался отозвать её и исключить из числа послушниц. Она только и может, что простыни менять и подносить лекарства, на большее не годится. На лице солдата отразилось сомнение. Карилл очень надеялась, что он не станет опрашивать пациентов и врачей и других сестёр, а поверит ей на слово. Когда она осмелилась поднять глаза на Этелию, то увидела, что та чуть не плачет. Зато обида явно лишила её дара речи и пригвоздила к месту. Добро же! Глупышка! А ведь с годами у Целительниц вырабатывалась интуиция не хуже пророческого дара. Впрочем, у Этелии это ещё впереди. Карилл же её собственная интуиция не подсказывала ничего хорошего. - Что от меня нужно? Она ожидала приказа о переводе в какой-нибудь более опасный район – хотя сложно было представить, что эпидемия может буйствовать где-нибудь ещё сильнее - новостей об увеличении количества больных, специального совета, или что времени на отдых станет ещё меньше, хотя казалось, что меньше уже некуда, и абсолютно не ожидала того, что случилось. - На выход! Гольстия больше не нуждается в ваших услугах! - То есть как это?.. – Карилл обвела взглядом длинные безрадостные ряды коек, мечущиеся тени под простынями. – Все эти люди… - Больше не ваша забота. На выход, я сказал! Его голос, весь вид выражали непреклонную решимость, и ещё большую решимость выразили двое солдат, по его знаку схватившие Карилл за руки, не церемонясь, причиняя боль. Этелия вскрикнула, так нежелательно привлекая к себе внимание и выдавая их связь, Эрин осыпала солдат недоумённой бранью, за что и сама получила внушительный тычок под рёбра. Другие сёстры милосердия всплёскивали руками, кто-то из врачей возмутился, но никто не шелохнулся, чтобы помочь ей, даже не попытался. И лишь половина дела была в том, что солдаты были вооружены до зубов, словно шли на так же хорошо вооружённого противника, а не на безоружную женщину в белом медицинском платье; другая половина была в том, что Карилл была здесь чужой. Из чужой страны, вооружённая магией, которую здесь боялись и ненавидели… а они были вынуждены принять её и подчиняться в надежде, что она сможет спасти хоть кого-то. Но никто не станет испытывать настоящих дружеских, тёплых чувств к тому, кого опасается, кого ему навязали; никто не станет ради него рисковать собственными свободой и жизнью. Дверь распахнулась, и Карилл зажмурилась, отвернулась от слепящего света прожекторов. Когда её глаза привыкли к яркости электрических лучей, она заметила далеко на востоке тонкую розоватую полосу. Двести минут до рассвета… Одна за другой, они утекали прямо сейчас, приближая восход солнца, новый день. Но что-то внутри Карилл грызло уверенностью, что солнца нового дня ей уже не увидеть.