Без царя в голове

      Меня зовут Бодвар, мне двадцать три года, и я человек скандинавских корней. Мои родители говорят, я далекий-далекий потомок берсерков, отважных воинов в медвежьих шкурах, которые ни боялись ни вражеского численного превосходства, ни боли от ран, проявляя в бою настоящее бешенство. Настоящие воины Одина.       Иногда и мне кажется, что я берсерк, только ещё не понял этого. С детства всклочный, дерзкий, импульсивный – так обо мне говорят, хотя внешне и не похож на кого-то опасного. Когда я гляжу в зеркало, то вижу лишь тощего, хрупкого парня, и это тело мне не нравится. Хотя сестра очень хвалит мои волосы, говорит, что они от природы хорошие и красивые. Хорошая у меня сестричка, и я готов ради неё на все. В прямом смысле.       Я избил до полусмерти каких-то подростков на улице, и все ради неё. Нет, это не я их избил. Это что-то во мне их избило. Не знаю как объяснить. Вдруг просыпается моя вторая сущность, когда я вижу страдания моей сестренки, и когда во мне вскипает ярость. Но оно не чужеродно мне – это нечто едино со мной, слито вместе как желток и белок, да в скорлупе-теле. Казалось бы, две разные вещи, но одной без другой не бывает, и никто не может вообразить, разбив яйцо, что внутри нет или желтка, или белка. Поэтому я даже и не думал противиться. Как можно воспротивиться самому себе? Это же я, это я думаю, это я делаю. Разве то, что делаю я неправильно? Человек не может делать то, что считает неправильным, и эмоции, захлестнувшие меня тогда – часть меня, пусть и скрытая. Я все сделал как надо, и как-то инстинктивно, будто всю жизнь дрался, избил плохих людей. То, на что меня побудили их действия – правильно, и не может быть так, чтобы это оказалось несправедливым самосудом.       Во мне и так видели какие-то «замашки», и после этого случая стали относиться ко мне совсем худо-бедно. Не беря разбирательства и полицию в счет, где я просто склонял голову и извинялся, вся моя школьная жизнь была разрушена. «Дуралей», «Безголовый», «Безмозглый», «Насильник» и даже «Истеричка»! Вот как меня звали. Они высмеивали мои эмоции, часть моей души. Ведь человек без эмоций – это не человек, так ведь? Почему же люди смеются, и называют действие, основанное на гневе бездумным? Я же думаю. Моя сущность думает. Эмоции настоящие. Они искренние и показывают ту самую необширную объять человеческой души, скрытой за тонкой тычинкой, именуемой разумом.       Люди ненавидят эмоции. Но почему? Суть их естества, которую невозможно отнять, и только заглушать, заглушать, заглушать, заглушать. Я искренне не понимаю. Ведь эмоция – это некий грузок, ложащийся на весы принятия решения. Если мы испытываем страх, то на чашу «бегство» ляжет большая доля, и мозг, то, что мы называем разумом, склонится в эту сторону. Забавно, получается.       Тот самый холодный рассудок, воспеваемый словами, как «неприступность», «адекватность», и, самое главное, «объективность», склонен доверять принятие даже самых важных решений своим слугам – эмоциям. Он как ленивый, беспомощный царь в голове человека без царя в голове. Тот самый холодный разум может кричать, вопить, оскорблять своих слуг-эмоции, но все равно безропотно будет их слушаться. Слабохарактерность этого воздвигнутого до уровня небес самозванца-царя выходит за рамки, и человеку ничего не остается, кроме как злится, злится, бесится. Затыкать своих слуг, но рано или поздно спросить все же у них совета, и послушать даже самый бредовый, бесполезный, абсолютно нелогичный и абстрактный совет.       Ох, извините меня, прошу. В тюремной камере совсем делать нечего, и постепенно самые простые мысли переходят в тяжелые, и только они могут развеить скуку и позволить познать себя. Но сегодня я вышел на улицу, наконец-то. Убитый мною человек заслужил погибнуть, и это не самосуд. Это объективность. Такие, как он не должны жить. И все же, не понимаю, что со мной. Кажется, за все эти годы жизни, как школьные, проведенные в слепой ярости, как бандитские, проведенные в грешности, так и тюремные года сказались на моем рассудке. Знаю, обычный человек о таких вещах не задумывается, и вряд ли замечает в себе такую перемену – а я заметил. Спросите как?       Моя сестренка была рада моему освобождению, и ждала меня дома, развесив ленты, гирлянды, шары и, и вся эта торжественность только для меня, для меня одного. Этот торт в шоколадной глазури – сделан мне. И все же, я не чувствую радости. А может и чувствую, но тусклую, блеклую. Моя вторая сущность молчит, и я не смог крепко сжать в объятих свою сестренку, а только прижать и нежно похлопать по спине. Торт не казался мне таким сладким, как 6 лет назад. Хотя, я может вырос из сладкого, или отвратительная стряпня поваров сожгла последние вкусовые рецепторы. – Помнишь Меллису? У неё уже второй ребенок родился, вот только-только, на днях! – Болтовня о том, о сём за тортиком с чаем подошла к свежим сплетням. – Понятно, – Ответил я, и засунул в рот ещё ложку тортика, и мне было невдомёк, почему же моя сестрица так сверлит меня взглядом, и молчит, не ест. Я сначала и не придал этому значение, но будто страшная-страшная волна от неё исходила, и ничего в голову, как спросить. – Чего? У меня на лице глазурь? – Вы с Меллисой очень близки. – Ножки стула медленно зашкрябали по полу, когда сестра вставала. – С каких пор ты на такую важную новость отмахивался. «Понятно-понятно».       И тут я понял. Ничего во мне не дрожит, не побуждает. Моя вторая сущность, ранее говорившая моим ртом любые нескромные вещи, испарилась. Лишь какая-то легкая досада, усталость висели на душе, и я начал раздражаться на глупую сестренку. –Ты безэмоциональный робот! Не узнаю своего братишку! – На высоких нотах, пока я не находил слов, продолжала сестрица, и все её лицо побагровело, будто уже в ней сидел второй дух, наполняющий эмоции искренней чистотой. А мои мысли витали где-то далеко-далеко.       Интересно, дорого ли её оценят?