Часть 1

Большой кусок облака ввалился в раскрытое по случаю первого тепла окно. Джордж оглянулся в поисках швабры или полотенца, которым облако можно было бы выгнать, но ни он, ни Гарри склонности к уборке по-маггловски не испытывали: он — потому что все-таки был магом, а Гарри — потому что уборка осточертела ему с детства. Так что швабры не наблюдалось. Поэтому Джордж полез за палочкой, а, обернувшись, понял, что привидевшееся ему облако на самом деле сова. Белая полярная сова с глазами, как два желтых кната. Сову тем более было необходимо выгнать, пока не увидел Гарри. Он, конечно, никогда ни о чем подобном не заикался, но Джордж точно знал, что белых полярных сов Гарри избегает. Поэтому он направил на сову палочку — медленно, потому что попутно вспоминал наиболее подходящее для изгнания сов заклинание. Как назло, в голове ничего подобного не водилось — одна только пустота, в которой печально болтался совершенно неподходящий Левикорпус. Сова посмотрела грустно и презрительно и подняла лапку, с трудом удерживая вес на другой, изо всех птичьих сил вцепившейся в обивку новенького кресла. Ткань потрескивала и намекала на скорую капитуляцию. Джордж отбросил палочку, путаясь в пальцах и шнурке, отвязал послание и сунул в твердый клюв нашедшееся в кармане Всевкусное драже. Сова неодобрительно ухнула и вылетела за окно. Конфетка упала у подоконника. Джордж поклялся бы, что сова выплюнула драже, если бы не знал, что это невозможно. Пергамент был старый — Джордж подумал, что клочок наверняка оторвали от какого-нибудь палимпсеста. Он развернул письмо и едва успел бросить взгляд на почерк, как почувствовал, что плывет где-то за окном в приятно-голубом небе, и это плохо, очень плохо. Он знал этот почерк, как свой — лучше, чем свой, потому что в свои каракули обычно не принято вглядываться. А таких записок, угловато-летящих, он за свою жизнь успел перечитать, наверное, сотни. Джордж подскочил к окну, выглядывая сову, но за окном был только апрель: голубой и хрустальный. Он присел в кресло, но тут же снова поднялся и заходил по комнате. Клочок пергамента дрожал и мялся в мокрых от волнения пальцах. Джордж убрал за ухо челку, но все равно что-то мельтешило перед глазами, мешая читать, будто черные мелкие мухи. Мухи складывались в слова, и Джордж никак не мог понять: читает он то, что написано, или то, что придумывают для него паскудные насекомые. «С днем рождения, братец Фордж! Я скучаю. Нам здесь вообще не очень-то весело. Надо бы что-то предпринять. Дред». Этого нет, лихорадочно думал Джордж, ничего этого нет, потому что это ошибка. Надо показать записку кому-нибудь, пусть посмотрят и скажут, самый обычный ли это заказ на вредилки, или счет, или что-то там еще… У него проблемы со зрением, он не может сам разбирать текст, значит, ему нужна помощь. Сейчас он успокоится и разыщет Гермиону, а лучше — Рона. Только он вовсе не хотел отдавать записку, не хотел, чтобы ее видел кто-то еще, из тех, с беспроблемным зрением. Это было неумно, но не все глупости одинаково вредны. Об этой, конкретной, можно было вообще не рассказывать... — Джордж? — обеспокоенно произнес голос Гарри прямо у него над ухом. Джордж от неожиданности обернулся так резко, что едва не заехал Гарри носом в глаз. — Ты… что подкрадываешься? — спросил он так же резко, стискивая записку в кулаке. — Что там? — Гарри накрыл его кулак ладонью. Не разжимал, не выкручивал, просто стоял так близко, будто между ними не было совсем никакого пространства, и смотрел. Это был его способ получать ответы на вопросы. И Джордж, подумав, сдался — почти с удовольствием. Он все-таки хотел узнать, что же именно принял за письмо с того света. Гарри уткнулся в пергамент, целую вечность читал текст, потом сел в кресло, в которое так упорно отказывался опуститься зад Джорджа, и уже там продолжал изучать пергамент, будто силясь вычитать в нем нечто необыкновенное: законы существования вселенной или историю об уснувшей бабочке. Джордж подождал немного — время выделывало сегодня странные кренделя, — потом тронул джинсовое колено, присев на корточки перед креслом. — Гарри, — позвал он. — Что? Поттер посмотрел на него, как на привидение, потер подбородок, закусил губу, взъерошил волосы — выполнил все, что делает человек в глубокой задумчивости. Потом снова посмотрел на Джорджа так, как не смотрел давным-давно. В те дни Джордж каждое утро начинал с представления, что Фред… еще здесь, а Гарри сообщал, что это не так, и Джордж не очень хорошо себя вел, очень нехорошо. Конечно, мать была согласна терпеть его выходки, и отец тоже, и Чарли был не против забрать его к себе, «на свежий воздух», а Билл предлагал гоблинские зелья, но все это было не то, а Гарри оказался то. Может быть, потому, что не был рыжим, боггарт его знает. — Сегодня первое апреля, — извиняющимся тоном сказал Гарри. — Это розыгрыш, Джордж. — Нужно быть идиотом… — выдавил Джордж сквозь зубы. — Идиотов на свете хватает. Прости, — Гарри все крутил в руках записку, и Джорджу казалось, что пока он не бросил ее на стол, все еще может быть. Может измениться. Все-таки это был Гарри Поттер. — Тебе-то за что извиняться, — бросил он. — Кстати, записку принесла Хедвиг. — Ее принесла белая полярная сова, Джордж, — Гарри отвернулся. — Одна из многих белых полярных сов. — Жаль, что тебя здесь не было, — возразил Джордж. — Ты бы смог посмотреть на нее. — Джордж! — Гарри не отличался терпением; просто удивительно, как он выносил Джорджа тогда, давным-давно, четыре года назад. — Что произошло? Что с тобой произошло? Из-за дурацкой шутки ты… ты снова стал Форджем! Так нельзя, нельзя реагировать! Это ненормально! Джордж хотел было заорать на него, но его правота была невозмутимой, как море в штиль или апрельское гладкое небо. Он только аккуратно вынул записку из пальцев Гарри. — Это была Хедвиг, — уверенно сказал он. — И это почерк Фреда. Я знаю, Гарри. Между жизнью и смертью много остановок. Они могли задержаться в посмертии. И Фред обязательно придумал бы способ связи. У него мозги так устроены. Он нашел бы какую-нибудь щелочку. Лазейку. Пусть даже только для письма. И для Хедвиг. Понимаешь, она была какая-то не такая. Как облако. Она не съела конфету, но изодрала кресло. Ей не нужна пища, но она не вполне призрак. Губы Гарри готовились возражать, но на дне глаз залегла задумчивость. Уж это Джордж мог определить: он видел Гарри на учебном патрулировании, на матчах по квиддичу, над трудной задачкой, за столом и в постели. И в выражении его глаз разбирался очень хорошо. — Возможно, это розыгрыш, — сказал он все так же рассудительно. — Но если есть хоть один шанс из тысячи… было бы глупо отмахиваться. — Да, — задумчиво согласился Гарри. — Да. Дай-ка мне записку еще раз. — Я за огневиски. Тебе налить? — спросил Джордж. Гарри не глядя кивнул. Он даже не заметил ухода Джорджа — клочок пергамента притягивал все его внимание. По неровному краю виднелись закорючки: оборванные фрагменты букв и цифр. Гарри не сомневался, что почти полностью сохранившееся «ян» означает «бадьян». Перед ним шла цифра — «4» или «7», а еще раньше в строчке можно было найти нечто похожее на «чабрец» и «златоглазки». Клочок оторвали от пергамента, на котором был записан рецепт какого-то зелья. Гарри был уверен в этом так же, как в существовании магии. И этот малозначащий факт подталкивал его использовать упомянутый Джорджем шанс на всю катушку. Впрочем, было и еще одно эфемерное обстоятельство. От пергамента исходил слабый, едва уловимый запах зелий, чернил, сырости подземелий и усталости. Возможно, его не унюхал бы и низзл, но Гарри не мог не заметить этого запаха. Ведь именно так всегда пахла для него Амортенция.