***

Он идет, едва переставляя ноги, медленно приближаясь к собственному дому. На улице — почти плюс тридцать, жара и духота такая, что асфальт плавится, но он то и дело ежится и прячет руки в карманах толстовки. Он чувствует его уже несколько лет. Непрекращающийся. Беспощадный. Холод. Поднимается на свой этаж, замёрзшими пальцами кое-как попадая по кнопкам в лифте. Последние полгода он почти не снимает перчатки — так хотя бы немного удается сохранить подвижность в мгновенно дубеющих пальцах. Ключи почти выпадают из трясущихся рук, пока он пытается попасть ими в замочную скважину. Квартира встречает мрачной тишиной и темнотой — свет не проникает через плотно зашторенные окна. И снова — холод. От него не спрятаться, к нему невозможно привыкнуть. Он встречается взглядом с собственным отражением, проводит ладонью по отросшим волосам. Жалкое зрелище. Он бы уже давно покончил с собой, если бы Она позволила. Не позволяет. Обходит стороной, избегает, словно прокаженного. А ему волком выть хочется — холод доводит до безумия. Он привычно закидывает в рот прописанные врачом успокоительные, глотает, морщась. Толку от них, к слову, никакого, но так есть хоть какая-то возможность забыться — пусть даже на короткое время. Он закутывается в большой клетчатый плед — подарок бабушки. Чувствует, как приятное тепло расползается под кожей, питая каждую клеточку в теле. И от этого приятного чувства смеяться хочется. Он знает — это ненадолго. Скоро холод опять вернётся, проберется под одежду, тонкими иглами вонзится в тело... Он уже и не вспомнит, что же произошло в тот день — только то, что он тогда серьезно поругался с родителями. Помнит, как плакал от бессилия, кричал в подушку и проклинал день, когда появился на свет. Как страстно желал смерти — ведь тогда-то родители точно бы поняли, что неправы! И, видимо, так выгорел эмоционально, что даже не заметил, как провалился в тяжёлый, тревожный сон. Он усмехается криво, отхлебывает из кружки — горячий чай обжигает глотку. Сейчас причина ссоры кажется ему глупой и по-детски наивной, но тогда... Тогда больше всего он хотел лишь одного — закрыть глаза и больше никогда-никогда их не открывать... Он помнит, что ему было холодно — даже не так, как сейчас, а намного сильнее. Именно треклятое чувство холода и разбудило его тогда. Помнит, как открыл глаза — и едва не подскочил на постели. У изголовья кровати, совсем рядом с ним, стояла женщина. Эфемерная, потрясающе легкая в своем черном платье, в лунном свете она казалась призраком, сонным видением. Поначалу он и принял её за видение, но... Женщина подняла руку, коснулась его щеки — холод тонкими иголочками кольнул нежную кожу, пробежался по нервам. Он машинально дернулся назад, но холод сковал мышцы, не давая сдвинуться с места. Крик застрял в глотке тяжёлым противным комком. Женщина поцеловала его тогда — невесомо, едва ощутимо. Но даже этого хватило, чтобы почувствовать ужасающий, могильный холод, исходящий от неё. Кажется, он потерял тогда сознание. Очнулся лёжа на полу и трясясь от холода. Согреться удалось только ближе к утру, тогда же — забыться зыбким, беспокойным сном. С тех пор холод был его верным спутником. Где бы он ни был, что бы ни делал — холод всегда крутился где-то рядом: взлохмачивал волосы, мурашками бегал по спине, словно невзначай касался ладоней, лица, шеи. Сначала едва ощутимый, теперь — едкий, колючий, могильный. Захватывающий в ледяной капкан и взлетающий восторженным вихрем при одном лишь упоминании Её... да и имя ли это было вообще? Он зябко поёжился, плотнее кутаясь в тяжёлый шерстяной плед. Последнее время он чувствует такой холод все чаще. Он знает: как только тело покинет последняя крупица тепла — Она придет. И поэтому ему ничего не остаётся, кроме как натягивать на себя все больше слоев одежды и все больше окружать себя искусственным теплом, отчаянно пытаясь согреться.