1.

Стемнело молниеносно. Тучи собрались такие тёмные, что я, кажется, мог видеть в них свое отражение. Небо нахмурилось и вот-вот должно было расплакаться. -Зевс сегодня особенно злится. — бросил мой спутник себе под ноги. Его шаг был настолько твёрд, что мне почудилось, будто он пытался растоптать свою последнюю реплику. Я прибавил скорости, догоняя его — мужчину средних лет, с удивительно печальными глазами и до ужаса нелепым подранным портфелем под подмышкой. -Ваш пёс? Какое необычное имя для собаки. — мой незнакомец залился бархатистым смехом, эхом разносившимся по всей улице. -Не-ет, моего старика — он наклонился, чтобы почесать рыжего бладхаунда по голове, на что пес одарил его осуждающим взглядом раскрасневшихся плавающих глаз — зовут Дарман. И он жутко боится грозы, поэтому предлагаю нам устроить привал где-нибудь. Вдали, как по волшебству, показался красный козырек какой-то сомнительной забегаловки, а я уже отсюда почувствовал ее застоявшийся душный запах, и прикинул потенциальных посетителей с их пропитыми впалыми лицами, сальными волосами и сплошным нытьем о тяжести жизни и ненавистной работе на местном цементном заводе. Перспектива оказаться с ними под одной крышей меня не особо обрадовала, но взглянув на свои любимые, прелестно блестящие туфли, я решил, что лучше немного подышу перегаром, чем продолжу путь. Мой незнакомец закурил. Я ему даже немного позавидовал, ведь мой чапман остался в летней олимпийке очень-очень давно. Мы шли в тишине, которую иногда прерывало кряхтение и похрюкивание Дармана. Он смешно бежал за нами, периодически отставая, и иногда наступал на собственные лапы или спотыкался о них, а порой отвлекался на валяющийся мусор или заглядывался на воробьев. Он был милейшим псом с очень угрюмым взглядом, и мне становилось жутко смешно каждый раз, как я на него смотрел. Так мы и дошли до придорожного кафе «Fare uno spuntino», на вывеске которого горели только две буквы. Около входа лежал огромный красный пласт, очевидно отвалившийся с козырька над дверью. Заборчик, ограждающий забегаловку от дороги поржавел и обветшал. Лавочки и столики, находившиеся по правую сторону от здания кафе, на неком подобие террасы, были перевернуты вниз дном, а некоторые — лишены ножек и спинок. Парковка не пустовала, но и машин было не много — синий Форд Мустанг 64-го года, какая-то ужасно грязная фура-тягач, марку которой я не смог разобрать из-за слоя пыли, красная Делика и даже велосипед, примотанный к заборчику на гаражную цепь. Все выглядело почти так же, как я себе и представлял. Мне на макушку упало несколько капель и я заспешил внутрь, переживая за туфли. Изнутри помещение оказалось еще более жутким, чем снаружи. Облезлые красные и зеленые диванчики, несуразно расставленные вдоль окон, смотрели на меня с мольбой и угрозой. Плакаты, развешанные на стенах, выцвели то-ли от времени, то-ли от душноты, а некоторые были изорваны, и уродливо свисали бумажными лоскутами. Тюль, заляпанный жирными пятнами неизвестного происхождения, бесформенно болтался на окнах. Кое-где проглядывалась паутина, по углам валялись тараканьи трупы, в некоторых местах на полу была разбросана разбитая плитка. От такого вида даже Дарман, забежавший за мной, оторопел и замер на месте, видимо не понимая, куда можно пристроить себя в этом хаосе. Я тоже не торопился проходить в глубь зала. Вместо этого мне стало интересно, что за безумцы — люди, остановившиеся здесь поужинать. За дальним столиком расположилась семья из четырех человек. Мать — крупная женщина лет сорока, крутила в руках разваливающееся меню и гневно таращилась на своего мужа — тощего дядьку с редкой щетиной и усталыми глазами, потягивающего газировку из жестяной банки. Напротив сидели, по видимому, их дети — мальчишки лет двенадцати с очень рыжими волосами в одинаковых футболках какой-то бейсбольной команды. Поближе ко мне, положив голову на особенно дряхлый стол, покачивающийся от малейшего давления, мирно дремал немолодой мужчина. Ничего примечательного, кроме ярко желтых но чудовищно грязных ботинок, я в нем не заметил. У него были обычные вьющиеся седые волосы, обычные морщины, обычные протертые синие джинсы и самый обычный человеческий храп. За барной стойкой, ссутулившись, сидела девушка в сарафане, подозрительно легком для здешней осени, и ковыряла вилкой какое-то бурое и вязкое содержимое своей тарелки. Возле ее ног крутился, выпрашивая еду, мохнатый аффенпичер. Заметив его, Дарман лениво поплелся в сторону стойки, чтобы познакомиться. Позади меня зазвенел колокольчик — странно, что я не заметил его, когда входил. Я обернулся на звук и увидел своего незнакомца, промокшего до нитки, но почему-то очень довольного. Его лицо сияло счастьем, из-за чего изменилось до неузнаваемости, а сам он приосанился и, казалось, помолодел. Снаружи громыхнуло с такой силой, что заляпанные чужими руками стекла задребезжали. Дарман поджал уши, заскулил и бросился к своему хозяину. Свет мигнул пару раз и совсем пропал. Я начал разражаться. Время, проведенное в пути, путь без единого намека на комфорт и личное пространство, бесконечная рефлексия и множество переживаний сыграли свою роль, и мое терпение стремительно заканчивалось. Я присел, чтобы как-то успокоить моего товарища бладхаунда и самому прийти в себя. Когда я поднял глаза, то увидел свет, который стремительно двигался в мою сторону. Светом оказалась, судя по всему, работница этого жуткого места, которая тащила под подмышкой коробку, доверху набитую обычными восковыми свечами, а другой рукой освещала себе путь. -Главное — не паниковать. Здесь часто такое случается. Дождь закончится, в худшем случае, завтра к обеду, и я бы не советовала вам покидать это место в такую погоду. — она с грохотом плюхнула коробку на столик, который чуть не перевернулся, и указала на свечи приглашающим жестом. Мне показалось, что эта ночь не закончится никогда.