Алиот

Тихая ночь в глуши очень отличалась от, казалось бы, той же самой ночи, но в каком-нибудь оживленном городе. Вместо привычных сирен и шума машин, чьих-то громких разговоров и пьяных песен, здесь лишь мирное стрекотание кузнечиков. И лишь изредка какая-нибудь птица издаст тонкий и звонкий свист, который эхом отразится от могучих сосен и тонких берёз. Пионерлагерь сложно было назвать «глушью» днём. Громкие возгласы ребят, заученные речёвки, какое-нибудь очередное подобие «шизгаре» где-то ближе к вечеру. Но когда солнце скрывалось за линией горизонта и зажигались газовые фонари, все стихало и замирало ровно до тех пор, пока на следующий день не прозвучит задорная песня горна. У местной реки тоже были свои звуки. Тихое журчание воды успокаивало, будто колыбельная, которая мама поёт маленькому сынишке или дочке. Рейка незаметно подкрадывалась к берегу, а затем с громким шуршанием выбиралась на песок. Очередная волна, выброшенная на берег, в нескольких сантиметрах остановилась от босых ног. Чуть дальше виднелась линия потемневшего от влаги песка, которая практически задевала пальцы. Серые глаза смерили расстояние. Всего лишь пара сантиметров. Обычно в это время пионеры уже видели десятый сон про какую-нибудь пиковую даму, а вожатые или также спали, или, что было вероятнее всего, занимались какими-то своими делами. Максим Буравцев относился как раз ко второму типу. Но все-таки он отличался от того же самого Игоря Корзухина, который по вечерам гулял с Несветовой Вероникой, или от Димона Маслова, устроившим на корабле «культурное мероприятие». Буравцев любил гулять вечерами, размышляя обо всем. В этот раз мысли касались его прошлого, настоящего и будущего. Ему остался год. Ни больше, ни меньше. Вода снова подобралась к ногам. Буравцев безумно любил плавать. Он даже ходил в плавательную секцию когда-то и мечтал серьёзно заняться этим спортом. Выступать за Советский Союз, проплыть первее всех и получить золотую медаль, улыбаясь в многочисленные камеры. Но в старших классах эта мечта улетучилась, когда к ним в школу пришел новый преподаватель физики и астрономии. Сам того не зная, Дмитрий Николаевич пробудил в Максиме иную любовь. Любовь к звездам, космосу, планетам. И вот вместо олимпийского пьедестала парень желал покорить космический. Книги в школьной библиотеке на эту тему были выучены чуть ли не наизусть. Теперь на прикроватной тумбе лежали не детская фантастика, а энциклопедии, рассказывающие о звездах, астероидах и планетах. Десятый класс подошёл к концу, Максим с четкой целью поступить на астрофизика уже стоял перед дверью, за которой был этот самый неизведанный и необузданный космос! Ещё чуть-чуть! Ещё немного! Вот, осталось только открыть эту дверь! Но судьба все решила за Максима сама, не спрашивая его. Скарлатина. Именно это сказал врач обеспокоенной матери Максима. Буравцев лежал на кровати, его бил озноб, тело ломило так, будто он весь день таскал кирпичи. Когда мама и доктор вышли, Макс отвернулся к стене и заплакал. Он плакал от обиды, ведь он практически не болел до этого. Ни простуды, ни ангины, ничего этого не было! А тут его температура уже третий день держалась на отметке тридцать восемь — тридцать девять. И выпала эта проклятая болячка как раз на день, когда должны были состояться экзамены в институт! Через неделю Буравцев уже снова стоял на ногах. Только вот на астрофизика он уже не попал. Мечта должна была разбиться вдребезги, однако Максим нашел иной выход. — Буду детей учить физике! А там может повезёт и до космоса доберусь, — думал он, рассматривая списки и ища там свою фамилию. И он поступил. И уже отучился два года. А на практику его послали сюда, в «Буревестник», в качестве вожатого на одну смену. Кто ж знал, что смена окажется роковой. Пальцы стало жечь. Буравцев шагнул назад, тихо шипя. Погрузившись в свои мысли, он и не заметил, как волна все же достигла его ног. Вожатый сел чуть подальше от освященной речки и снова погрузился в раздумья. Зачем он тогда согласился? Потому что дурак? Или потому, что думал, что Серп Иванович правда смог бы воплотить его мечту? Наивный… В голове начали всплывать лица остальных пиявцев. Вероника Несветова. Чего она хотела? Счастливой жизни вместе с Корзухиным? И жить только год. Тоже глупо, наверное. Лёвка Хлопов. Он тоже был наивным. Иеронов пообещал ему, что он будет капитаном местной футбольной команды. В обмен на светлую и счастливую жизнь мальчика, который в будущем забивал бы голы на Лужниках. Стоила ли футбольная команда лагеря этого? Альберт Стаховский. Чего он хотел? Что такое мог предложить Серп Иванович, чтобы художник согласился? Наверняка тот он бы в будущем стал известным, как Шишкин или Айвазовский, писал бы пейзажи ночной Москвы или то, как волны разбиваются о высокие скалы. А Саша Беклемишев? С этим вообще все было странно и непонятно. И даже догадок у Буравцева не было. Максим поднял голову на звёздное небо. Глаза тут же стали проводить невидимые линии от одной звёзды к другой. Буравцев очень любил созвездия. Только он не понимал, почему же эти умные учёные так странно называют такие узоры? Почему вот Большая медведица — это именно медведица? Она ведь ни разу не похожа на медведя! Ковш и ковш! — Созвездие большого ковша, наверное, звучит некрасиво, — сам себе ответил Максим, продолжая смотреть на небо. Пройдут дни, недели, месяцы. Пройдет тот самый год и все они, все тринадцать молодых, красивых пионеров, умрут. А звёзды все так и будут сиять на небосводе. И, может быть, в тот день, когда Максим погибнет, на темном звёздном небе вспыхнет новая, яркая точка. И какие-то умные учёные, взглянут на эту звезду, задумчиво поправят очки и соединят её с другими, нарисовав новое созвездие.