×××

Бесформенные тени ползут по доскам пола — мрачно-медные отблески догорающего дня, предвестники июньских сумерек. Нэнэ идёт к женскому туалету, но её шаги неуверенные, робкие. Вчерашнее не отпускает: клокочет в груди вязкой обидой, давит, расползаясь, опутывая рёбра словно вьюнок, и кажется, что это таится в каждом зеркале, в каждом блестящем изгибе и грани, где можно хотя бы мельком поймать собственное отражение. Кажется, что знакомые силуэты, искажённые Зеркальным адом, подделки — смеющиеся и кривящие рты, сыплющие страхами, облечёнными в злые слова, всё ещё преследуют её. Ханако тоже был среди них, и это задело больнее, чем Аой, смотрящая на неё с презрением с той стороны. И сейчас ей просто необходимо убедиться, что там был всего лишь ненастоящий кошмар. Яширо мотает головой, прогоняя наваждение. Замирает перед дверью на несколько мгновений. Собирается с мыслями, чтобы не сбежать сразу же... И шагает внутрь. Туалетная комната выглядит неизменной — красные оттенки стен и кабинок, витражное стекло, сквозь которое солнечный свет причудливо ложится на кафель, — и Нэнэ немного успокаивается, делает новый шаг, третий, четвёртый, ещё и ещё, на всякий случай держась подальше от мутного прямоугольника зеркала над раковинами. Прижимает руку к груди — а сердце-то всё равно что пташка в силках. И так каждый раз, когда ей необходимо побыть рядом с Ханако, поговорить с ним... Но Ханако не встречает прямо с порога, не слышно его задумчивого хмыканья, когда он играет в ханафуду с мокке, нет его силуэта на подоконнике, и это приводит в ещё больший раздрай. Яширо растерянно моргает, кладёт ладонь на дверцу кабинки, и на кончике языка почти рождается чужое имя, как тонкий мелодичный звон неожиданно разбивает тишину на осколки. Нэнэ вскидывает голову и замечает, что окно чуть приоткрыто, а на раме болтается круглый фурин. На его стеклянных боках красуются золотые рыбки и вишнёвые цветы. Пыльный ветер рвёт бумажный листок — узкую полоску с надписью, привязанную к колокольчику, и звон снова рассыпается в воздухе, будто горсть жемчужин. Она всматривается в слегка небрежные иероглифы: «Избегающий любви Не даёт согреться своему простуженному сердцу». Кровь бросается в кончики ушей от этих строк, но они изящны и одухотворены, и Нэнэ машинально повторяет их про себя шёпотом. Ещё один порыв ветра вдруг с силой толкает створку окна, прокручивает колокольчик, запутывается в её волосах. Она жмурится, заправляет светлую прядку за ухо, когда тень на полу обретает чёткие очертания, и голос, вкрадчивый мальчишеский голос, от которого по венам разбегаются щекочущие искорки, говорит: — Привет, Яширо. Нэнэ облегчённо выдыхает ответное, прикипая к нему взглядом: — Привет, Ханако-кун. Он расслабленно сидит, согнув одну ногу и уложив ладонь на колено. Чуть лукавое выражение лица и след мягкой улыбки делают его бессовестно открытым и притягательным. Будто обнажают и без того нагую душу. С ним таким просто хочется побыть рядом, без всяких загадок, недомолвок и происшествий. Яширо отворачивается и стискивает пальцами платье. Ей нужно спросить. Необходимо убедиться. Но Ханако опережает её. — Что такое, Яширо? Ты чем-то встревожена? — он склоняет голову на бок, и его жёлтые глаза удивлённо вспыхивают, похожие на две щербатых луны. — Я... — выдавливает Нэнэ с трудом. — Да. Я хочу знать, считаешь ли ты меня отвратительной, уродливой и надоедливой? Ханако замирает, стучит костяшками по козырьку фуражки. А после коротко, заливисто смеётся. Обида обжигающей волной всплёскивает внутри, и Яширо чувствует, как горький и горячий комок встаёт в горле. На этот раз беззаботный взбалмошный жест, так свойственный благородному седьмому, не срабатывает. Неловкость затягивается до неприличной паузы. Ветер, опять ворвавшийся в окно, уносит смешливое эхо, и Ханако наконец тихо произносит: — Подойди ко мне. Просьба пропитана ломкой, извиняющейся нежностью и тает на губах сладкой конфетной крошкой. Нэнэ дрожит: сопротивляться нет желания, и подчиняется. Ханако протягивает ладонь и еле ощутимо щёлкает по лбу. — Глупышка Яширо. Это из-за Зеркального ада? Забудь про него. Эта тайна искажает действительность. — Но... — она кусает губы, бормочет что-то ещё, запоздало понимая, что глаза всё-таки слезятся. Ханако качает головой. — Тшш... Ты. Слишком. Много. Думаешь, — и прикладывает палец к её губам, проходится по ним с мягким нажимом. — Ты не отвратительная, не уродливая и не надоедливая, ты — самая замечательная девушка, которую я когда-либо встречал. Нэнэ всхлипывает, и сердце в груди делает очередной кульбит — Ханако перехватывает её руки, переплетает пальцы и притягивает ближе к себе. Рыжие пятна вечерней зари тускло мерцают на золотых пуговицах его гакурана, когда он медленно принимается кружить её по туалетной комнате под звук звенящего колокольчика. Слова Ханако будто накладывают печать на обиду, и Яширо почти подстраивается под его ритм, который с каждой секундой становится озорным и непринуждённым. В какой-то момент Ханако наклоняется ближе, льнёт, как игривый котёнок. Улыбается шало, на щеках — розоватые пятна, в глазах дробятся янтарные блики. То ли с незлобивой насмешкой, то ли с обожанием. Яширо смаргивает слёзы. Зеркальный ад... Остался во вчерашнем дне, и Аманэ, не скупясь, послушно доказывает это сейчас. Лестью-флиртом, хитрым прищуром, касаниями. Одинокий мальчик-призрак, красивый до боли. И очень важный. И он удивляет ещё больше: подхватывает, сажает на подоконник и нависает сверху, сверкая золотистыми радужками-полумесяцами. — Яширо, думай только обо мне. А затем вытворяет очень смущающую вещь: резко опускается и дорожкой лёгких, словно бабочки, поцелуев, но которые ощущаются через тонкую материю колготок как жаркое пламя, проходится от самой щиколотки до колена. В голове становится одуряюще пусто, и Нэнэ лишь беспомощно зарывается пылающим лицом в ладони. Но Ханако ласково щекочет её руку, и приходится уступить. Он схватывает шанс тут же, и новыми поцелуями обжигает кожу от запястья до плеча, и останавливается лишь у кромки рукава платья. Нэнэ, кажется, забывает как нужно дышать. Румянец у Ханако же наливается ярче, бледные скулы рдеют, как тонкие лепестки ликориса, когда он оставляет поцелуй на её щеке, опасно близко к губам. Нэнэ хватается непослушными пальцами за его плечи, замирает в отчаянном полуобъятии. В конце концов, это должно было случиться. В конце концов, избегать окрепших уз и друг друга долго бы у них не вышло. Колокольчик тонко, по-птичьи звенькает и затихает.