***

Лучшая война — разбить замыслы противника, затем — разбить его союзы, затем — разбить его войска. Пока Леви сидит над проигранной партией, он спрашивает: — Объяснишь свою тактику? Пальцы сложены в замок перед лицом — на такой же замок Эрвин закрывает от посторонних тактики и стратегии. Шах и мат. Но ничего не изменилось. Поверх стола стоит пустая чашка. В приоткрытое окно лезет полуденное солнце, подсвечивая расстановку фигур на доске. Сыграть партию — облегчить ход мысли. Леви трогает чашку по ободку и не по ручке, и его взгляд — на игру — тяжел так, что под его весом Эрвин садится обратно на стул. — Тактика лучшей войны в том, чтобы думать за двоих, — вздыхает он. — Я не считаю, как мне пойти, и не считаю, как пойдешь ты. Я считаю за нас обоих одновременно. Пока ты думаешь, что играешь со мной, я играю один. Леви склоняет голову вбок. Чашка блестит в его пальцах плотно стиснутым фарфором. Блестят и неподвижные глаза. Леви неизменно таков, когда они встречаются после экспедиции за стены, — ничего не меняется никогда. Здесь его ждет безуставный разговор, партия и ворох чаинок в чашке. Эрвин заглядывает в свою, будто обнаружит там ответ получше. Под солнцем черные крупицы напоминают, как тела раскидывает по полю боя. Привычная диспозиция потерь. В осадке складывается узор, который повторяет последние колебания чашки в ладони. Но сегодня меняется всё. Потому что Леви, приподняв подбородок, спрашивает еще раз: — По этой тактике ты завербовал меня? Тогда, десять лет назад. Зачем он вспомнил об этом? Эрвин пытливо хмурит брови и снимает с доски отыгранные фигуры: нет, об этом вспоминать не нужно. Но лицо Леви не выражает ни движения. Тогда, десять лет назад, он в составе троицы ехал по одному из флангов. Дорогу вперед окутывал туман, который застилал глаза. Стучали копыта лошадей, вспахивая землю, и солдаты стреляли по очереди. То тут, то там вспыхивали сигнальные огни. От флангов к авангарду вели долгие минуты. Чтобы выполнить замысленное и убить его, Леви не мог остаться с двумя. Фарланом и Изабель, так их звали. Углубившись в воспоминания, Эрвин берет в руку пешки, черную и белую. На кости, из которой вырезали и ту, и другую, не проступает ни скола. Просчитано до деталей. Детали — дело дьявола. Диспозиция потерь — и приобретений. Пешки ложатся в коробку. Когда Эрвин поднимает ферзя, Леви смотрит на него — на обоих по очереди. И отточенным жестом поправляет у горла жабо белее, чем чистый фарфор. Тогда его било от тела к телу. Било дрожью. В тумане его живая фигура возвышалась над мертвыми. И, покрытый кровью с головы до ног, он кричал, потеряв голову и голос от ненависти. Кидался, как бешеный зверь. На накидке отпечатались кровавые овалы пальцев. Ту накидку Эрвин после разглядывал не один час, пытаясь уговорить себя, что поступил верно. Верно. Но горечь язвила у корня языка, а швы пропитались бурой пылью. Очень и очень жаль, что так вышло. В тумане растворились горы случайных трупов, но те двое — не случайность. Сидя напротив, думает ли Леви о том же? Эрвин сжимает челюсти. Нет, сегодня он изменил всё, но это ничего не меняет. Он нужен больше, чем любой. Ему никуда не деться. В груди поднимается бастион, о который расшибается человечный позыв вины. Если вдохнуть воздух, пыльный на солнце, не пройдет и он. Зажившая бесполезная культя пульсирует в рукаве. О чем бы Леви ни думал, он снимает остаток фигур и бережно размещает в коробке. Одна за одной они исчезают в бархатных недрах. Молчание затягивается в петлю. — Да, это — моя тактика, — наконец кивает Эрвин. И передает ему ферзя, не уложенного в коробку. Леви не двигается, молча подставив ладонь. Лучшая вербовка — разбить цель выбранного человека, затем — разбить его связи, затем — разбить его сердце.