•

      Сириус прочитал несколько относительно безопасных книг из библиотеки, пересчитал плакаты на стенах и свои старые мантии, до сих пор висящие в пыльном шкафу.       Он снова научился скатываться по перилам, как в далеком детстве; погружаться в воспоминания, как в прочитанные сказки в далеком детстве; и искать семье оправдания, как в далеком и глупом детстве.       Матери они не находились, как бы он ни пытался. Да он и не пытался, если быть честным. Сириус честный. Поэтому не ищет, зная, что не найдёт хотя бы из-за своего упрямства. Но они были, он это признавал через силу.       С отцом по-другому. Сириус даже поплакал, помнится, когда тот умер, на могилу приходил пару раз в одиночестве и даже пытался говорить речь. Он поплакал, поскорбел. И всё. А после снова забыл об отце, словно его и не было.       Регулусу нашлись оправдания. Сириус не хотел их искать, не хотел его оправдывать, не хотел вообще о брате вспоминать. И проиграл.       За пару месяцев тюрьмы в собственном доме он ходил по всем коридорам и комнатам тысячи раз. Заходил в отцовский кабинет, спальню матери, свою комнату, библиотеку, кухню, залы… Обходил стороной только дверь с табличкой «Не входить без ясного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка».       Раньше, до побега она его не останавливала. Наоборот — тянула, подстегивала, раззадоривала желание разозлить братца и увидеть ребёнка, а не сдержанного взрослого. И он открывал каждый день дверь едва ли не с ноги, смеялся на возмущённые возгласы брата, предлагал пойти полетать и видел, как суровая маска на его лице стирается, сменяясь легкой, почти прозрачной улыбкой в уголках губ.       Сириус выпил всё ещё пылящиеся в погребе бутылки вина матери, нашёл и опустошил тайник отца с огневиски и, наигранно смеясь и мотивируя себя тем, что выпивка кончилась, подошёл к черной двери.       Он стоял от силы секунд десять, хотя наручные часы почему-то сломались и утверждали с какой-то злой насмешкой, что прошло десять минут. Сириус стоял, прислонившись к стене, и думал о том, почему же не прихватил сигареты со стола. Тогда у него была бы возможность тянуть время сколько угодно, вытягивая одну сигарету за другой.       Но сигареты он всё же не взял.       А дверь всё также тряслась от безудержного смеха.       Сириус сжал губы, в душе обзывая себя малодушным идиотом, и дернул ручку двери, которая обожгла его ладонь металлическим холодом. Толкнув дверь, он поморщился от скрипа и танцующей веселый хоровод в воздухе пыли.       Он отодвинул тяжёлые занавески. Полумрак рассеялся под весёлыми лучами света и, шипя и ругаясь, уполз в углы комнаты, готовый снова взять господство, когда Сириус уйдёт и закроет теперь навсегда дверь и шторы. — Кричер, старый ты черт, — проворчал Сириус, проведя рукой по двухсантиметрому уровню пыли на столе.       Комната, если не замечать пыли, была слишком живой. Неправильно живой. Несправедливо живой и будто готовой принять своего хозяина, устало стягивающего галстук и падающего на кровать, свешивая руки на ворсистый ковёр и перебирая его, словно чьи-то волосы. Регулус вечно так делал, утверждая, что это его успокаивает. Сириус тогда рассмеялся и тоже попробовал, но успокоения это не принесло.       Сириус понятия не имел, почему это помнил. Он не хотел это помнить настолько же, насколько не хотел зарываться пальцами в пыльный изумрудный ковёр, настолько же, насколько не хотел плакать, уткнувшись носом в колени, и настолько же, насколько не хотел чувствовать рвущую на части боль.       Полумрак закричал, мечась по углам. Он не станет больше управлять комнатой Регулуса Блэка.       Сириус не сможет закрыть эту дверь навсегда.