Глава 6: Они ведают лишь слухи

Анхер разжал пальцы. Костяная рука с глухим стуком ударилась об одр. Пульса у Старейшины не было. Кровь стремительно вытекала из его ушей, глаз и рта, пачкая пол и хлопковое платье. Нарец осторожно наклонился к правителю Вюрфельшпиля, настолько близко, что почти касался щетинистой скулой побелевших губ старца, и не почувствовал кожей дыхания. Лэр испустил дух и нашел свой покой. Оставалось лишь надеяться, что Анхер не слишком сильно приукрасил загробную жизнь. Не хотелось бы уже после своей кончины отвечать за стародавнее безобидное вранье. Айштад поднялся и поклонился в пояс. Пробыв в этом согбенном виде пару минут, схоласт медленно отошел от постели почившего и направился назад по низкому коридорчику, не до конца понимая, как лучше донести прискорбную весть. Когда оказался прямо перед взволнованным Мареком, то ощутил напряженные взгляды ароновых слуг, прожигающие его широкую спину. – Старейшина принял твои благодарности?... – осторожно уточнил Нир-кузен, считывая по сникнувшей физиономии Нареца нехорошее. – Мы… – мужчина нервно почесал локти озябшими перстами, буравя взором пол. – Не успели поговорить об этом. Перед погружением в вечное небытие он принял меня за Мудрейшего Насира Ура, поэтому мне не удалось выразить свою признательность. – Вот как. Постой, что?.. – Марек вдруг оживился и часто-часто задышал. – Ты же не хочешь сказать, что…? Что Старейшина уже… Собеседник скорбно покачал головой и произнес, не меняя тон: – Великого Старейшины путь отныне лежит во дворец златоликого Шамшу. Возможно, он уже там, пьет вино и рассуждает о нас с вами. Остается только почтить его память и провести ритуал. Слуги тут же отлипли от стены и окружили искусника, схватили за плечи и руки и начали допрос: – Вы не ошиблись?! – Моставель был особенно озабочен услышанным. – Мудрый, не показалось ли вам?! Анхер резко переменился и с силой вырвался из захвата, да как гаркнул на молодежь, что у Марека поднялись кончики острых усов: – Не верите — сами посмотрите на него, невежи бестолковые! Как слово Мудреца под сомнение ставить, так вы первые, а как собственными глазами узреть – так кишка тонка?! Такие вопросы даже задавать стыдно, а вы, смотрю, не чураетесь. Пустите же меня! Молвив сие, Нарец удалился прочь в свою мастерскую, не оборачиваясь и не прощаясь. Марек проводил его долгим, задумчивым взглядом. Потянулся к усам и почесал их, размышляя о чем-то своем. Юный и внимательный Моставель не преминул спросить: – Вас что-то тревожит, братец Марек? Нир коротко ответил: – Да так. – и мгновением позже добавил, отмахнувшисть от собственных мыслей: – Соберите всех в зале Инициации и отправьте посланца на Подножье. Нас ждет долгий день. *** Новость, которую донес айштад из Обсиса, потрясла Шэрлу, сковала глубочайшей печалью ее неспокойное ядро. Она судорожно переплела пальцы с пальцами мужа, а свободной рукой схватилась за сердце. Силы резко оставили ее, и та стала медленно оседать на камни. Карн отреагировал молниеносно, подхватив возлюбленную и обняв ее за плечи. Неловко развернул лицо несчастной женщины к себе, и испугался увиденному. Румянец сошел с пунцовых ланит, а полные губки мелко-мелко затряслись. Кажется, праэсертим еще не могла полностью поверить в случившееся. Осознать и принять, что родного отца больше нет. Когда-то они были близки, но Шэрла не любила говорить об этой части своего прошлого. Она зареклась даже лишний раз упоминать имя батюшки в праздном разговоре после исхода. В их семье образ Арона Лэра стал равен образу самого диавола, которому противостоит Шамшу на небесах. Однако именно гибель этого диавола переживала хозяйка клана Нир сильнее всего. – Теперь точно всё, Шэрла. – тихо, но уверенно произнес Карн, крепче прижимая милую к своей груди. – Можно отпустить. Отпускай. Твои руки устали носить приземистый кувшин несчастливого прошлого, но ты хорошо справлялась. Ты всё сделала верно. Отпускай. Кончено, ушло. – Кончено… Ушло… – долгожданные слова утешения, перебиваясь рыданиями, рвались из горла, но боль сейчас казалась тяжелее в сто крат. Слабая надежда поговорить с отцом в последний раз раскрошилась в песок. Женщина согнулась в три погибели и начала коротко стучать кулачками по холодной горной породе по мере того,  как ее плач становился громче и надрывнее. Позади материализовалась запыхавшаяся Шана, только что с работы, но тятенька не разрешил ей приблизиться: матушке было нужно время. Она хотела рассказать, что у Хорры или у Хрома Шах не был эти два дня, но события наложились одно на другой и теперь та не знала, как лучше поступить. – Кончено… Ушло… КОНЧЕНО!!... УШЛО!!... – Шэрла била руками по камням, не страшась синяков и ссадин, не боясь осуждающих взглядов братьев и сестер вокруг — ее это вовсе не заботило. В ее сердце разверзлась бездонная пропасть, до краев наполненная досадой, застарелыми обидами и гневом. Шана никогда не видела мать такой. Девушка в растерянности уставилась на батюшку, надеясь, что он разъяснит, как стоять, как дышать, что говорить или наоборот — лучше молчать, застыть на полувдохе, лишь бы только не ранить маменьку еще больше. Кость, державший в постоянной тревоге всю их маленькую, но в общем-то счастливую семью, вдруг перестал существовать. В это действительно было трудно поверить, ведь Арон Лэр казался вечным и неизменным, словно сама Гора-матерь, а теперь? Что будет дальше? Кто будет дальше? – Вы посмотрите на нее, – с усмешкой воскликнула какая-то Кость, шаркнув ногой о мелкие камни. Один докатился до Шэрлы и ударил ее по колену. – Сначала отцу дерзила, перечила, с преступником связалась и на сносях потом бегала, собой шибко довольная, гордая такая – вы посмотрите, а теперь что? Совесть проснулась? Ну, лучше поздно, чем никогда. Карн угрожающе взглянул на землячку, а Шана просто смотреть не стала – вышла вперед и возмущенно крикнула: – А вам радостно?! Вам что с нас теперь?! Кость пожала плечами и побрела к себе, обогнув возмущенную до предела молодую айштадку так, как будто бы ничему не удивлялась. Лишь проворчала про себя короткое “Зернышко гранатово недалече ж укатилося” и такова была. Остальные вюрфельшпильцы неловко поотворачивались. Кто-то сочувствовал Шэрле, но были и те, кто в душе был солидарен с насмешливой Костью – те, для кого сыновняя почтительность была священна и неприкосновенна. – Полно, Шана, оставь их. Они ведают лишь слухи. Вся Гора живет только легендами и сплетнями, ведь не дано иного, – примирительно сказал Карн, беспрестанно гладя супругу по содрогающейся спине. Шана в негодовании топнула ножкой. Мерзкие сплетники! *** А не давно ли это было? Далече, чем вчера, но не слишком: воспоминания зарубцевались, но не померкли. В Вюрфельшпиле вяло тянется мирный, погожий день, и теплый ветер, предвестник знойного лета, уже танцует проказливо с застенчивым эдельвейсом и яркою астрою. Немногочисленные Кости покинули свои дома, высыпали на площадь, и завели хороводы, славя Шамшу. А посредине, гогоча и кружась, плясал самый высокий из мужчин. Его коротко остриженные вороные волосы блестели от соленого пота, а тонкая, украшенная драгоценными бусинами косичка то и дело хлестала затейника по правой щеке. На его широких и жилистых плечах сидела хрупкая розовощекая девочка, и заливисто смеялась каждый раз, когда мужчина резко приседал или подпрыгивал, вызывая восторг увлеченной толпы. Крепко держа крошку за две маленькие ножки, Кость ни на мгновение не замирал, как будто ноги его жили собственной жизнью. На запястьях его звенели шесть бронзовых браслетов, и их перезвон отлично ложился под причудливую музыку лютен и муталатов. – Ай да Насир из Ура, ай да чудак! – скандировала довольная публика и хлопала в ладоши. Над нею, на возвышенности, замер некто, кому всё это представление было не пустым шумом. Но этот некто, от природы застенчивый и скромный, не спускался к братьям и сёстрам, а лишь стоял, облокотившись о балкон, под тенью раскидистого гранатового дерева. В месяц сапфира пойдут плоды. Только кончится Гранатовый фестиваль, и опустошат заготовленное за зиму вино, как наступит время варить новое. Таков привычный ход вещей, и некто мечтал, чтобы из Зимы в Зиму, из Лета в Лето всё оставалось безмятежно неизменным. В Вюрфельшпиле ведь так заведено. Здесь каждый друг другу – кровный родственник, здесь каждый друг другу – настоящий друг. Здесь, на этом маленьком кусочке Большой Земли, можно жить без страха за завтрашний день, без мести и грубой силы, без корысти и обмана. Мудрецы построили свой алтарь на мудрости, а не на лезвии ножа. На камне, а не на крови. Но придет время, и даже неугомонный Насир выбьется из сил. Аккуратно поставив малышку на землю, он взял угодливо предложенный ему прелестницей кувшин и осушил его одним жадным глотком. Пил всегда грязно, вода текла по его загорелой шее вниз, оставляла следы на его джутовой робе и сползала по груди, перемешиваясь с потом и копотью. Но даже в этом был весь он – Верховный старейшина Обсиса, великий мудрец и отважный искатель приключений. Вернув посудину девушке, Ур резко развернулся к внушительным обсидиановым сводам и запрокинул голову, чтобы истошно проорать: – Арон, может к нам?! Некто вздрогнул и тут же отвернулся в неистовом смущении. Прикрыл лицо длинным рукавом, им же отмахнулся от криков толпы, зашумевшей внизу. Толпа вторила призыву Насира, ведь второй, равный Уру по Разуму, был только Лэр, в прошлом – нелюдимый и пугливый стенописец, а в нынешнем – Верховный старейшина, один из создателей мориона. Девушка, всё еще сжимавшая кувшин в ласковых руках, с легкой грустью наблюдала, как изменился взгляд Насира, когда он посмотрел на своего праэсертима. Это был особенный взгляд. Так смотрят на величайшую в своем роде драгоценность, краше которой в миру не сыскать. – Шэрла, ягненок, давай, помогай, позовем папу вместе, – Ур по-отечески потрепал девочку по длинным, убранным в косу волосам, и малышка радостно кивнула. Она набрала в грудь полные легкие воздуха и запищала: – Батюшка, спустись к нам, тут так весело! И совсем не страшно! Па-а-а… Ува-а-а, жук, жук!! – Насир тем временем подсунул крошке зеленокрылого скарабея и посадил его ей прямо на плечо. Малышка заверещала как пуганый щенок, нарезая круги вокруг воспитателя. Ур расхохотался. Такие проказы и забавы были ему свойственны. Но нужно и знать меру, чтобы совсем не испужать дитя. Отсмеявшись, он ловко поймал девчушку в свои большие руки и обнял. В это время наверху, на балконе, Арон Лэр тоже смеялся, уткнувшись в рукав длинного платья. Смех редко посещал его: никому, кроме Насира, не удавалось пробудить столь сильное чувство.  Шэрла с нежностью смотрела на отца. Она обожала видеть его таким – не удрученным тревогою, не скованным страхом и не истощенным работой.  Верила, что так будет всегда – Насир будет возвращаться из далеких странствий по Табуле домой, обязательно с подарками, историями и забавами. Арон в такие дни бросал все свои дела и проводил всё свое время только со старшим из клана Ур и с ней, с дочкой, единственной и самой-самой любимой. Они вместе рисовали, рассказывали страшилки и сказки, танцевали и даже играли в прятки в Обсисе и во Вратах (правда из этой игры Арон всегда выходил победителем, ведь в искусстве прятаться ему никогда не было равных). Под вечер Шэрла очень уставала от всех этих радостей и засыпала прямо на спине Насира или на коленях у Арона, не обремененная взрослыми заботами. Арон исчез с балкона. Спустя полчаса он уже шел, вернее, плелся по лестнице к площади, неловко придерживая подол робы, чтобы не оступиться. От взглядов людей ему всё еще было некомфортно, но не настолько, чтобы укрыться в келье и не высовывать носа, как раньше. – Прекрати привлекать столько внимания к моей несчастной доле, – нарочито грозно пробурчал Старейшина, скрестив руки на груди. – И нечего ребенка пугать. Шэрла, не нагулялась? Девочка схватила отца за руку двумя теплыми ладошками и затрясла головой. Ей еще и петь, и танцевать, и смеяться хотелось до самого заката. К тому же Насир уедет через несколько дней, а когда воротится – только ему самому и ведомо. Айштад с нежностью в прищуренных глазах улыбнулся. Он больше не прятал тонкие губы под черным рукавом, и каждый, кто находился рядом, мог видеть всю полноту его душевной привязанности к любимой дочери. Они были примером для всех семей на Горе-Матери – по-настоящему счастливая семья. И, видят боги, она была счастлива и не верила, что счастье так скоро исчерпает себя. Она не верила, что ее могут не пустить проводить батюшку в последний путь. Сказав кто Шэрле об этом в юности, она бы обругала говорящего последними словами и тут же забыла бы об этом недоразумении. Глупость какая – она папина дочка! Лучшая дочка на свете – не так ли папенька говаривал? Тогда остается неотвеченным вопрос – как так могло случиться? В какой момент жребий был брошен не в ее пользу? Почему отец не нашел в себе великодушия пригласить изгнанную дочь обратно домой, или же и не любил никогда? Нет. Шэрла знала и видела, как Арон на самом деле способен любить. Он любил своего праэсертима, Насира Ура, страстно и пылко, не находил себе места, когда Ур опаздывал с посланием и был как сам не свой от их мелких перебранок. Впрочем, если ей не изменяет память, именно путешественник всегда мирился первым, а не ее отец. Правда однажды, в плену у безрассудства и гнева, они так и не отыскали пути друг к другу. Наверное, в тот день их с папой маленький райский уголок, их хрупкая “Шангри-Ла”, стал достоянием воспоминаний. Канул в безвременьи, навеки утраченный. Жизнь сильно изменилась тогда, хотя Шэрла приложила все усилия, чтобы воззвать к раненой душе батюшки и напомнить ему, что Сердцу не положено в ноги Разуму кланяться, не дело это вовсе. Сердцу никто не может и не должен приказывать – только Гордыня пытается это сделать, ведь она ненасытна, ей всегда мало. Но Арон Лэр битву с Гордыней проиграл и для юной Жрицы Жерла самый близкий человек в один миг стал чужим. Изнемогая от этого горького чувства, она, чтобы как-то отвлечься, с головой ушла в новые отношения – на этот раз с самым прелестным и порядочным айштадом Обсидиановых Врат, скромным и тихим смотрителем теплиц. Карн принял все ее страхи и волнения, как свои, и очень скоро часы, проведенные вдали от возлюбленного, у душного и горячего Жерла, стали для Шэрлы невыносимыми. Отцовская келья томила и сковывала. Однако слабый листочек надежды еще крепко держался на тонком деревце. Одним осенним вечером молодая Кость, возвращаясь в свою опочивальню, услышала хруст и грохот. Она поспешила на звук, путаясь о подол и покрова. Замерла на пороге, как будто в одночасье лишилась опоры. В исцарапанной костлявой ладони согнувшегося над морионом отца блестели алые зерна. То было некогда целое гранатовое ожерелье, подаренное когда-то Насиром Уром – символ восхищения, граничащего с одержимостью. Сейчас украшение было разорвано, а бусины валялись в беспорядке, Лэр крошил их ногами. Он стискивал острые камни в руке, причиняя себе боль, кровь текла по его пальцам, подобно рубинам и яшме, прямо на пол кельи. Шэрла шагнула вперед: – Батюшка… – Не смей, – прошипел айштад, черные длинные волосы разметались по его заостренным скулам. Отец обычно не позволял себе неприбранность. – Не смей молить меня о прощении, ибо я никогда не прощу его! Мой праэсертим мёртв – он умер в тот день, когда попрал мои честь и достоинство! А это… —, Арон размахнулся и бросил кровавые самоцветы в угол. — …его искупление! Девушке хотелось сесть на холодный каменный пол и зарыдать навзрыд. С воем, до икоты, чтобы отпустило, чтобы больше ничего не почувствовать до Весны. Если зажмуриться, то можно представить, какой страшный был это сон. Ночной кошмар в жаркую летнюю ночь. По пробуждении свет Шамшу будет ярок и ласков, любимый батюшка и светлый дядюшка, как и прежде, держатся за руки. Шэрла, что на площади, подумает: “А ведь когда-то Арон любил танцевать”. Шэрла, что собирает гранатовые зерна, добавит: “И Шэрлу”. *** Издревле Кости считали себя продолжением Вулкана-Отца и Горы-Матери. Кто камнем черным рожден, тот к камню черному и вернется на исходе своего мирского пути. Существует лишь одна сила, способная породить Обсидиан, всетворящий и сохраняющий. Эта сила – в самом сердце Черной скалы, в ее Жерле. Каждый вюрфельшпилец хотя бы раз в своей жизни приближался к Жерлу. Жрицы Жерла проводили вокруг него дни и недели в молитве, но их роль была шире и больше, чем ежечасные обращения к богам. Они вносили тончайшие, едва заметные исправления в гравировку морионов, которые удерживали флуктуации – сильные эмоции Вулкана-Отца, способные уничтожить всё сотворенное им же. И нет, люди скалы не боялись своего пышущего жаром батюшки, они просто не хотели его расстроить. Но Жриц Жерла, напомню, больше не было. Арон, накануне своей кончины, рёк слово, запрещающее эту должность. Он был убежден, что с поддержкой состояния Жерла справятся черные камни лучше людей. Но кто же тогда займется погребальным ритуалом? А вот об этом Великий Старейшина не подумал. И еще большей незадачей было то, что последняя Жрица Жерла – его собственная дочь. – Я вас прошу! Что же вы за люди такие?! – Шэрла пыталась вырваться из захвата двух враждебно настроенных мужей, но те упрямо стояли на своем и не пускали женщину вперед. Руки их столь сильны, что того гляди вывернут хрупкие локти. Невыплаканные слезы застилают прежде ясный взор. – Я имею право там быть! Мимо, бесконечным ручьем, текли вверх каскады людей. Вереницей, мрачной и скорбной, поднимались они. Кто-то смотрел на Шэрлу с сочувствием. Кто-то с неодобрением. Но никто не остановился. Никто не попробовал вмешаться. Народ Костей отверг ее в ту же минуту, когда она заявила о собственном решении пойти против воли тятеньки. – Я ведь… – голос Шэрлы стих, она всхлипнула и осела на ступени. Руки женщины освободили, убедившись, что она не собирается сопротивляться. Однако двое айштадов не спешили уходить вместе с процессией в Обсис. Они стояли на месте на случай, если бывшая Жрица захочет их обмануть и с умыслом пробраться тайно к Жерлу, где всё уже было готово для начала ритуала. – Шэрла Нир, – холодно произнес один из искусников, переглянувшись с товарищем. – Мудрейший не желает твоего присутствия. Оно только оскорбит его. Было бы иначе – ты бы осталась Жрицей и нашей высокочтимой подругой. Но не ты ли избрала иной исход для себя? Отказалась от отца, бросила злословие ему в душу, ранила его чуткое сердце. О чем теперь ли сожалеть? Шэрла вскинула голову, пораженно уставившись на тех, кому пришло в голову сказать такие ужасные вещи. Ей хотелось спросить: “А как поступили бы вы на моем месте?”, но она уже знала ответ. Вместо этого она молвила отрешенно: – Как у вас язык повернулся произнести это… Как ваш разум ослеп, раз вы поверили в такую нелепицу… – на судорожном вздохе она сорвалась. Её крик пронесся по скале, отзвук его слышны даже на Подножье. – НЕ БЫЛО У ПАПЫ НИКОГО ДОРОЖЕ МЕНЯ!.. Анхер нахмурился. Эхо чужого отчаяния коснулось и его чувствительных ушей. Он ждал на самой вершине, ждал Шану, но она не приходила. Неужели откажется посмотреть на церемонию прощания? Что за упрямая солидарность с матерью? Моставель вышел из правого коридора и, коснувшись пальцами запястья, поприветствовал Нареца. – Анхер, вы идете? Совсем уже пора… Старший айштад мотнул головой и, поравнявшись с юным искусником, ушел с места своего напряженного ожидания. Красное вечернее солнце ознаменовало, что время для ритуала уже пришло. Нарец положил на обсидиановый паланкин, на котором покоилось тело Великого Старейшины, руку и процессия сдвинулась с места, следуя за ним. По традиции Костей тот, кто попрощался с умирающим последним и получает особенное право вести почившего к всепоглощающей магме. Это опасная миссия, требующая большого самоконтроля. Нужно было подойти вплотную к жидкому пламени и толкнуть паланкин в огонь. Из-за того, что расстояние между безопасным каменным берегом и котлом было крайне незначительным, можно было обжечься, покалечиться или, при худшем развитии событий, отойти к Шамшу вместе с мертвецом. Чем ближе Анхер подбирался к Жерлу, тем жарче, удушливее становился воздух. Он много и тяжело глотал, пока горло совсем не иссохло. Его сандалии ощущались как раскаленный песок. Не сразу заметил, что людей становилось рядом с ним всё меньше, а паланкин - всё тяжелее. Наконец, оставались последние шаги до котла. Моставель и Марек помогли положить тело Мудрейшего на обсидиановый пол и почтительно отошли, спиной назад, рисуя пальцами ровные квадраты в воздухе. Свободной рукой они закрыли себе глаза, как и было положено старейшинам Обсиса. Анхер испугался, когда осознал, что теперь он с Ароном и Жерлом остался один. Айштад знал, что нужно делать, но не мог справиться со страхом. Ладони его ходили ходуном, и он даже ударил себя по коленям, чтобы успокоить взбунтовавшиеся мышцы. Успокоившись, он сел и начал аккуратно подталкивать одр ближе к магме. Это был медленный, тяжелый процесс. Камень под пальцами обжигал, причиняя боль. Таким образом проводник разделял часть той муки, которую чувствовал умирающий незадолго до своей кончины. Если бы здесь были Жрицы Жерла, они бы следили за безопасностью проводника и, в критической ситуации, удержали его от погибели. Однако сейчас Анхер был как никогда близок к смерти – такой, какая она есть. Безыскусной, отсроченной, всеобъемлющей. Он двигал тело вперед. Пот скатывался по его шее и обнаженной груди, дышать становилось совсем невыносимо. Чтобы не отключиться, Нарец смотрел на того, кого он провожает. Лицо накрыли белой тканью с обозначением того количества зариков, которое носил умерший при жизни. У Арона их было два. Один – для Насира, а для кого второй? Для Шэрлы? Собравшиеся били в муталаты, их перезвон наполнил Жерло. К музыке присоединился хор, когда ноги старейшины уже погрузились в кипящую и покрывающуюся пузырями оранжевую жидкость. Огонь тут же объял погребальную робу и поднялся до плечей. Анхер вспомнил нужные слова и начал их хрипло повторять: – Рожденный в камне в камень вернется, путь его осенит Шамшу, возьмет под руку, нечет на чет, нечет на чет, нечет на чет, за руку уведет, нечет на чет, нечет на чет, нечет на чет, рожденный в камне… Нарец с силой столкнул кости Арона в Жерло и тот полностью утонул в пламени. Тогда мужчина схватил длинный острый стил и началась самая трудная часть. Надо было успеть проткнуть тело умершего прежде, чем тот совсем растворится, и извлечь из огня… … морион. Анхер резко вытащил стил и возвел его конец к небесам – к открытому круглому окну естественного происхождения. Звон стал усиливаться, пока звуки не смешались в полную какафонию. Он сейчас отключится. Точно отключится. Перед глазами поплыло, палка выскользнула из ослабших рук, и тело айштада ударилось о камни. – Поднимайте его! *** С погребения прошло около недели. В Вюрфельшпиле стояло прохладное, мирное, и очень скучное утро. Двое Костей, высокий и крепкий слева, худощавый и низкорослый справа, раскладывали Тенет. Каменные фигурки двигались по прямоугольному полю строго по ходам. Делая каждый ход, игрок передавал сопернику кости и тот подбрасывал, а потом возвращал обратно. Но они не играли молча, а развлекали себя непринужденной беседой. – А если Анхеру всё-таки удастся... — Марек замер в нерешительности, пока Ариф готовился бросить новую кость. – Что удастся? — лениво и незаинтересованно протянул собеседник, прокручивая костяшку между пальцами, будто рассчитывая, каков будет этот ход. Он не решающий, но важный для одного из последующих бросков. Как и всегда, есть два шанса: что ожидание оправдается или же сорвётся. — Покойному Арону не понравились бы речи твои, мудрый брат Марек. За стеной кельи замер молодой искусник Ияр. Он боялся выдохнуть слишком громко, или что шумное сердце выдаст присутствие. Почему он боится подать голос? Почему ему чудится, будто то, что происходит здесь и сейчас, имеет невероятную важность для всего, что держит хрупкий мир Вюрфельшпильцев на плаву? Кризис начался очень давно, они с Шаной уже говорили об этом. – ...создать морион, который был бы способен на чудо свободного мышления? Ариф расхохотался. Он запрокинул голову назад и, уже не глядя, бросил кости. Кузен Карна смерил айштада неприязненным взглядом, но тут же смягчился. Он вдруг понял, о чем Ариф может не знать. – Выпала двойка. – Ещё бы. Марек, не говори ерунды. У мудрейших не случилось, а у убогого Анхера случится? Так тебя понимать? — Ариф наклонился корпусом вперёд. Зарик у края его жёсткой бороды дрогнул, когда тот скривился в уверенной усмешке. — А какие основания? Марек взял брошенную кость в свою смуглую ладонь и чуть подбросил. – Если выпадет нечет, я скажу тебе то, о чем ты, наверняка, не знаешь. – О, просвети меня. Ияр схватился за грудь и царапнул ногтями кожу, пытаясь удержать себя от резкого, ненужного движения. Учитель, не надо это говорить!... Не этому человеку, не сейчас и не потом!.. – Шамшу решит, — сказал Марек и бросил кости. К общему удивлению, костяшка легла единицей кверху и игроки застыли в оцепенении. – Ну... Ну что там? — Ариф уже потерял лицо, но его это нисколько не смущало. – Я, так тому и быть, поведаю о причине, почему Арон согласился позволить Анхеру стать айштадом… Но помни – это всего лишь слухи.