i.

на душе нам оставив ушибы, этот ужас не станет иным. а безвременный поиск ошибок превращается в поиск вины. — холодное пламя Колени больно врезаются в дощатый пол, заставляя гневно вскинуть голову. Шипение рвётся с губ едкой пеной, но Алина сдерживается, уничтожая одним только взглядом. Корабль едва качает на волнах, и эти движения должны убаюкивать, но на деле лишь раззадоривают внутренние штормы, тягая их за гребешки нарастающих волн. Будь Алина Старкова заклинательницей бурь, то утопила бы этот корабль вместе с собой. Ярость в ней настолько сильна, что, кажется, вот-вот расплавленным златым солнцем потечёт кровь из носа, дабы сорваться тяжёлыми, густыми каплями с подбородка. Иван на эти гневливые попытки в его лице дыру прожечь не обращает никакого внимания. Он даже на Алину не смотрит, отведя глаза куда-то в сторону, на обвешанные оружием и трофеями стены — весь этот скарб свидетельствует о самомнении капитана судна, которого Алина и не видела даже. Впрочем, она никого не видела, кроме Ивана. И за минувшие дни, а то и недели, проведённые в запертой камере и разбавляемые только приходами сердцебита, видимо, приставленного к ней в роли няньки, Алина достаточно изучила сколы чужого характера, чтобы понять: Ивану неуютно. Так же, как неуютно и ей, осознавая, что Дарклинг, заполучив в руки свою долгожданную заклинательницу, даже не соизволил пальцем пошевелить, дабы увидеть её воочию? Бросил в трюм, как вроде бы нужное, но не столь уж редкое сокровище. И вместе со странным чувством неловкости, непонимания и полной растерянности, Алина полнилась злостью, вскармливая её день ото дня, и в то же время — попеременно отказывалась от той снеди, таскаемой ей Иваном. (Сдаваясь, когда голод становился совсем нестерпимым.) — Мой суверенный, — произносит Иван. Прокашливается. Не нужно смотреть, чтобы догадаться, что Дарклинг стоит подле окон, повернувшись спиной. Его присутствие вламывается в сознание Алины через эту странную, порочную связь, затапливает, не спрашивая разрешения. — Она не рабыня, чтобы на колени её швырять, — слова Дарклинга рассекают воздух, посылая рябь по струнам глубоко внутри. — Оставь нас. Алина не сразу разрешает себе повернуть голову, заслышав его голос. Не сразу разрешает себе даже каюту целиком осмотреть, цепляясь за лицо Ивана, как за соломинку. Но он не ей служит, не её поддерживает, потому что коротко кивает и удаляется слишком быстро. За спиной хлопают двери, и Алина сжимается, чтобы не вздрогнуть. Такого удовольствия она не доставит. Прежде всего, ей нужно выяснить, где заперт Мал. Ранен ли и жив ли вообще, пускай внутри зиждется злая уверенность: Дарклинг не тронет его, зная, что может тем самым надавить на Алину. — Не рабыня, чтобы на колени швырять, но рабыня, чтобы держать меня в клетке? Рабыня, чтобы надеть на меня ошейник и подчинить себе? — она говорит, глядя на испещрённые царапинами доски и ощущая голыми коленями всю колкую шероховатость пропитавшегося солью дерева. И поднимается, отряхиваясь, хотя едва ли это поможет избавиться от посаженных на платье пятен и налипшей за всё это время пыли. Прекрасное зрелище. Эта тонкая тряпка едва годится для подобного рода путешествий, а платок, наброшенный на шею, и вовсе сгинул, но откуда Алине было знать, что их с Малом схватят до того, как они успеют шагнуть на палубу? Проклятый шаг, отделявший их от свободы открытого моря и маячащего где-то далеко Нового Зема, где они затерялись бы двумя песчинками среди бесконечной пустыни. Она не хочет поднимать глаза. Не хочет видеть, даже когда раздаётся стук каблуков, и Дарклинг оказывается близко: воздух вибрирует от его присутствия, пока каждая кость в теле начинает предательски ныть. Но Алина всё так же упорно пялится в пол, на носки чужих сапог. То не беспомощность в ней говорит, а отторжение. И самую малость страх, потому что Дарклинг ей слишком часто снится даже в самые беспокойные ночи, когда за крохотным окошком в её камере завывает ветер, а она сама сворачивается калачиком и молит всё сущее, чтобы сердце Мала по-прежнему продолжало биться где-то на этом проклятом судне. (Но Алина никогда бы ему не призналась, что Дарклинг являлся к ней даже в те немногие дни, полные стремления убраться из Равки как можно дальше, когда их было только трое: она, Мал и груз совершённого в Каньоне, возлёгший ярмом на тонкую шею. И как долго она будет просыпаться от криков волькр и ощущений вовсе не рук Мала на своём теле?) — Всё зависит от того, как посмотреть, — голос Дарклинга, о святые, полнится ядовитой насмешкой. Так острие клинка танцует на голой коже. Игриво, завлекая опасностью. Алина вспыхивает прежде, чем успевает себя одёрнуть, и вскидывает голову. Но не единого слова не успевает сорваться с губ — только какой-то странный скулёж, пропитанный удивлением, нахлынувшим страхом. Она чудом не отшатывается, но на самом деле — примерзает к полу, ко дну корабля и тому, морскому, пока сердце в груди стучит быстро-быстро и так громко, что закладывает уши. Дарклинг наклоняет голову к плечу. Тень падает на его лицо, и шрамы, о сущее, шрамы, рассекающие рваными линиями правую сторону, наливаются пугающей чернотой. Один из них оканчивается прямиком под глазом, и это воистину чудо, что он остался на месте. — Это... — Алина хрипит и хочет шагнуть назад, хочет вжаться спиной в двери, а лучше — зажмуриться. Лучше — сбежать. Но продолжает смотреть, зная, что выглядит не как достойный противник. Испуганная девочка, пойманная врасплох. Дарклинг хмыкает. Слишком спокойно для человека (ли?), до которого добрались острые волькровы когти. — Плоды твоих трудов, — отвечает он с ужасающей, пронизывающей до кончиков пальцев нежностью. — Любуйся. Алина в неверии качает головой, ощущая себя швыряемым в Истиноморе судном: она попала в эпицентр шторма и гнев стихии изламывает её в щепки. — Ты сам, — и говорит на выдохе, набираясь сил, чтобы отразить эту атаку, замаскированную под ласку, — ты сам виновен в произошедшем! Не надо перекладывать вину на меня! Дарклинг поднимает брови в искреннем удивлении. Если об искренности вообще возможно судить, но Алина слишком обескуражена: она всё ещё не в силах оторвать взгляд от его лица. Шрамы тянутся ниже, обрываются на шее, и в распахнутом воротнике кафтана Алина видит, как мелькают иные полосы, переходя, наверняка, на грудь. Во рту становится вязко, кисло. Колени едва не подгибаются, и Дарклинг, может, не видит этого, но наверняка чувствует. Ошейник из оленьих костей повязал их слишком крепко. (Алине бы не думать, что намертво.) — Так ты себя утешаешь? — потемневшее серебро чужих глаз полосует по лицу не слабее свеженаточенных клинков. — Тем, что твоя доля меньше моей? Это помогает тебе крепко спать по ночам, моя прекрасная заклинательница? — А как спишь по ночам ты? Ты уничтожил два города, стёр их в порошок, отдал на милость чудовищам, хотел убить моего друга, а сейчас пытаешься обвинить меня в том, что я бросила тебя? Дарклинг улыбается. Очень, очень страшно в своей разящей мягкости. Алина подавляет желание сглотнуть, ведь и расстояние между ними — смехотворно, и она вся сейчас — в его власти. С самого начала желая использовать на нём разрез, дабы закончить всё одним взмахом руки, Алина теперь не уверена: поднимется ли под свалившейся тяжестью её рука. — Утешай себя этим, но ты показала, что способна на жестокость, ничуть не меньшую. И благодаря тебе, я долгое время не мог спать, — он тянется к собственному лицу, задумчиво проходясь пальцами вдоль шрамов. Те не выглядят излишне свежими, что означает только одно: целители сделали с ними всё, что смогли. — Но я ценю все твои дары. А ты оказалась крайне щедра на них. Алина не хочет знать, что кроется под этими словами. Кулаки сжимаются. Разжимаются. Снова и снова, выражая полную капитуляцию да беспомощность, ведь истина кроется в сказанном ранее: Алина способна утешить себя только тем, что это он её вынудил. Дарклинг вынудил её бросить людей на гибель. И его тоже. Бросить. И ей бы спросить о Мале. Ей бы требовать встречи с ним, ей бы рваться, ей бы метать и закончить всё одним взмахом, зная, что способна на подобное, но Алина Старкова только и может, что смотреть в лицо своему врагу. Безотрывно. Зачарованно. В полнейшем ужасе и ощущении того, как сердце в груди сжимается в маленький бесполезный комок. — Что, таким на праздник меня вряд ли позовут? — Дарклинг усмехается. Колко. Впервые обнажаясь подлинностью своих чувств, скрытых где-то глубоко под этими метками — следами его истинного лица, его порочности. И того, что её реакция задевает что-то внутри него. Не от того ли Алина поднимает руку, не успевая задуматься и себя же — одёрнуть? Не от того ли тянется к его щеке, прикасаясь едва самыми кончиками пальцев? Дарклинг замирает, как могла бы застыть только вечность. Его кожа полнится жаром, а шрамы — почти обжигают, доказывая, что они всё ещё болят. Чёрные, бугрящиеся, шероховатые на ощупь. Алине чудится, что чужий кадык дёрнулся, стоило ей прикоснуться к ним, обвести едва-едва. — Миру следует видеть, каков ты на самом деле, — шепчет она беспощадно, на деле полнясь удивительным трепетом. Дарклинг опускает веки. На считанное мгновение, позволяя узреть собственную слабость. В холодном расчёте? Или от неожиданности? Но в эту секунду весь их жестокий мир перестаёт существовать, останавливая свой ход. — Это, прежде всего, напоминание, — дыхание Дарклинга жжёт основание ладони, потому что Алина касается не только шрамов, словно изучая его. (Словно не зная это лицо до последней трещинки на губах.) — О чём? Она хотела бы смотреть на него и чувствовать отвращение, но даже полученное увечье не сделало росчерки его ресниц менее завораживающими, не исказило его черты до неузнаваемости, превратив в маску чудовища. Дарклинг остаётся таким же осколком — прекрасным и от того запретным. И крайне сложно посмотреть ему в глаза, потому что пойманное мгновение рухнет, стоит им встретиться взглядами; стоит Дарклингу ответить на её вопрос. Алина медлит, позволяя себе это малодушие: забывая о своей цели и об их сущностях. Через секунду она будет сильнее. Через секунду она даст ему отпор. Через секунду Дарклинг возьмёт Алину Старкову за руку и уберёт от своего лица, коротко поцеловав в центр ладони невидимой меткой, чтобы после поставить другую на её плече. Но прежде чем тени оживут за его спиной, становясь страшнейшими из творимых им детищ, он скажет: — О том, что нельзя прикоснуться к солнцу и не сгореть.