5.

      Гермионе тошно от самой себя. Она ерзает, ледяное и влажное белье неприятно липнет к телу. Из средств личной гигиены здесь — кусок мыла на раковине. Первое время Гермиона пренебрегала им, но фантомное ощущение грязи вынудило ее, дрожа от страха, стянуть с себя одежду. Вода в подвал поступала тонкой струей, теплого режима и в помине не существовало. Сушилки или хотя бы сменных трусов — тем более. Гермиона выжидала, когда он приходил с завтраком и кормил ее, после чего сразу же бежала в ванную.       Она боялась, что они пересекутся, пока она обнажена или пытается помыться. Вздрагивала от каждого шороха.       Полотенец не было. Гермиона старательно выжимала белье, встряхивала его и обминала кофтой, чтобы высушить как можно лучше, после чего натягивала на себя. Следом — остальная одежда. Такими темпами она не удивится, если застудит себе все.       На третий день таких мучений он задержался после обеда. Гермиона не знала, что он увидел, но почему-то остался. Они больше не говорили после ее неудачной попытки сбежать. Он ставил ей еду на пол перед матрасом и стоял где-то в стороне, наблюдая за тем, как она ест. В горло кусок не лез от его пронзительного и прожигающего кожу взгляда, но Гермионе приходилось давиться. Он отлично показал, что бывает, если она отказывается от пищи.       Единственные его слова — завтрак, обед, ужин. Изредка добавлял, что скоро вернется. Гермиона изнывала от одиночества и безделья. Это казалось его личной пыткой, ведь единственное, что она могла делать, это думать. А слишком много мыслей не приводят ни к чему хорошему.       Несколько пальцев болели при сгибании: она разодрала кожу над ногтями. Искусала губы до крови. Пересчитала в шагах комнату вдоль и поперек. Ей нужно было чем-то заняться.       — Тошно? — забирая пустую тарелку из-под супа, спросил мучитель вне их обычного сценария. Гермиона жадно ухватилась за его слова. Ей было плохо, отвратительно плохо без людей и занятия. Ей казалось, что она понемногу сходит с ума.       Гермиона быстро закивала. Послушать бы человеческую речь подольше! Хоть его, но речь!       — Я куплю тебе полотенце. Нужно что-то еще?       Гермионе показалось, что она ослышалась. Он хотел купить что-то для ее удобства?       Что-то внутри дрогнуло. Конечно же, она здесь надолго. Нужно ли благодарить судьбу, что он не убивает ее, а держит в подвале? Оставляет ли это какой-то шанс на спасение?       Там, на земле, сейчас самый расцвет лета. Гермиона на мгновение представила одно из деревьев неподалеку от дома, показалось, что нос забил аромат цветов. Розовые распустившиеся лепестки, нежность и беззащитность — протяни руку, сорви бутон, сожми в ладонях и несколько капель липкого сока смочат ладонь. Подушечки пальцев вспыхнули ощущением прикосновения к этому цветку.       Он хоть и живет недолго, но может видеть Солнце. Гермиона изголодалась по его теплу.       — А что мне можно попросить?       Мучитель перевалился с одной ноги на другую, задумавшись на несколько секунд. Одновременно боясь и на что-то надеясь, Гермиона дожидалась его слов.       Нужно вести себя хорошо, чтобы усыпить его бдительность. Постоянные неудачные попытки побега приведут только к ее смерти. Нужно выждать, прикинуться послушной, перестать действовать на нервы и спланировать все до идеальности. Нужно найти способ снять долбанную повязку с глаз.       — Мне нужны прокладки, трусы, хоть одни, и… и хотя бы что-нибудь, что я могу делать. Если можно.       Он думал слишком долго. Гермиона не видела его лица, но ей показалось, что он уже пожалел о том, что предложил ей выбрать что-то для себя. Она не могла позволить ему передумать слишком рано, и слова сами собой сорвались с ее языка. Он не перебил ее, и тягучая тишина, в которой звучал ее голос, уязвила самолюбие и напугала. Гермиона бездумно прижалась спиной ближе к стене.       — Я подумаю, — донесся до нее тихий голос мучителя. Затем уже привычное: — Скоро вернусь.       Слушая его отдаляющиеся шаги, Гермиона облегченно выдохнула. Она не понимала его мотивов, не понимала его мыслей. Да и сложно было понять психопата.       Что-то большое, холодное билось где-то в ее глубине. Оно медленно росло и пульсировало, будто бы самый настоящий живой организм. Захватывало сны. Тянуло невидимые лапы к мозгу, чтобы обхватить и сжать. Мысль, идея — то, что не видно, но что двигает человечеством, пускало корни.

***

      Гарри выругался. Уже даже не про себя. Они с Роном второй день обходили дома на районе, стучались в каждую дверь и, показывая улыбающееся лицо Гермионы на листовке, спрашивали, не видел ли кто эту девушку.       Кто-то отвечал, что в последний раз около недели назад или больше. Кто-то пожимал плечами. Кто-то, как сегодняшняя сумасшедшая старушка, начинал орать, что никаких девушек ей продавать не надо.       Гарри еле сдержался от того, чтобы не скомкать эту листовку и не запихнуть в разрывающуюся глотку сумасшедшей. Рон первый вышел из себя: прокричал ей в ответ, что тут, вообще-то, человек пропал, и если она будет продолжать так хамить окружающим, то станет следующей.       Бабулька сначала покраснела, потом посерела, назвала их тварями и хлопнула дверью. Гарри видел, как на всякий случай еще и задернула шторы в соседнем окне.       Стоял тошный, дикий и убивающий июль. Казалось, он растекался по венам липким вареньем, закупоривал сосуды и блокировал кровоток. На жаре мозг плавился и плохо работал. Голова кружилась от недоедания в последние дни, но Гарри, перебарывая тошноту, стискивал зубы и упрямо шел к следующей двери.       Им осталось всего несколько домов на этой улице. Потом они зайдут к Грейнджерам на пару минут охладиться и попить. Что делать дальше, Гарри не знал. Единственная мысль, которая все никак не оставляла его: он делает недостаточно.       На очереди был дом Риддлов. Сколько Гарри себя помнил, здесь жил высокомерный и красивый мужчина, все время поджимающий губы при встрече и работающий врачом в больнице. Разболтавшись, тетка как-то рассказала сплетни, что якобы он был наследником богатого отца, но спутался с беднячкой, да еще и психически нестабильной, оприходовал ее и бросил. Отца жутко разозлила его связь, но из себя он вышел, когда узнал, как его любименький сынок поступил с забеременевшей девчонкой.       Том Риддл лишился всякого наследства, но даже не попытался что-то наладить, взять на себя ответственность, жениться или хотя бы помочь той девушке. Она умерла при родах, ребенок попал на несколько лет в приют, пока его не отыскал дед и не забрал под свою опеку. Ради небольшого наследства (как предполагали кумушки) Том Риддл-старший (сыночка-то в честь него назвали) раз в пару месяцев навещал Тома-младшего, но сильно с ним не общался.       А несколько лет назад попал в аварию и был обездвижен на всю оставшуюся жизнь. Сынок, точнее, уже не сынок, а взрослый самостоятельный мужчина переехал ухаживать за ним.       Помня баснословную красоту отца, барышни на районе с нетерпением ждали сына, надеясь, что он был хотя бы на половину похож на того, но каково было их разочарование, когда в дом приехал монстр, по-другому и не скажешь. Том Риддл-младший был высоким, худым, с темными волосами и ужасным изуродованным лицом. Он не распространялся о том, родился ли таким или это было последствием несчастного случая, так что теорий ходило множество.       Тетка Петунья как-то предположила, что из-за его личика отец его и бросил, когда увидел в первый раз.       Хотелось бы Гарри сказать, что он был выше предрассудков по внешности, но ноги к дому Риддла идти не хотели. Сложно было не вздрогнуть, когда взор натыкался на черты его лица. Пугали пронзительные черные глаза, казавшиеся глазами настоящего дьявола, вылезшего из Преисподних. Гарри знал, что нельзя было так думать, что тот явно не был виноват в своем физическом недостатке, но отвращение шло вперед него.       Гарри остановился в нескольких метрах от участка Риддла. Сделал глубокий вздох. К его лицу мешало привыкнуть еще и то, что Том вел замкнутый образ жизни, и глаз просто-напросто не успевал замылиться им. Оно и понятно, с такой-то реакцией окружающих.       — Видеть его не хочу, — пробубнил мысли Гарри Рон. — Аж вздрагиваю, когда вспоминаю его… — он на мгновение притянул ладонь к голове, желая показать, но, опомнившись, отдернул. — Неважно.       Гарри кивнул. Самым страшным было то, что он понимал Рона.       Мимо тяжело брела добродушная миссис Пимс — женщина средних лет, маленькая, худенькая и с длинным носом. Она улыбнулась, но ее открытая и легкая улыбка тут же сползла, когда она увидела листовку в руках Гарри. Морщины вокруг глаз и рта как будто бы потемнели и прорезались глубже в кожу.       — Все спрашиваете? — тихо поинтересовалась она и остановилась. Она тяжело дышала, вся красная от духоты.       — Спрашиваем. Ничего нового, — отозвался Рон и отвел взгляд. — Сейчас к Риддлам пойдем.       Миссис Пимс поморщилась.       — Ох, Господи, знаю, что нельзя такое говорить, но я бы не удивилась, узнай, что это он похитил бедняжку Гермиону. С такой внешностью и свихнуться недолго. А Гермиона ведь красивая, прямо как цветочек! — миссис Пимс взмахнула рукой и промокнула лоб платком. Гарри сглотнул тошнотворный ком.       Рон что-то ответил, она успокаивающе потрепала его по плечу и, ковыляя, пошла дальше к своему дому. А Гарри смотрел на дверь из темного дерева, ведущую к Риддлам, и сердце гулко билось в груди. Рядом с их газоном был припаркован черный фургон. Соблазнительный и в то же время пугающий шепот раздавался в ушах, грея кровь: а что, если у него под носом и правда разворачивалась сказка о красавице и чудовище?       С трудом отгоняя от себя эту мысль, Гарри размазал распухшей от жары ладонью пот по лицу и тряхнул головой.       — Пойдем, — тихо проговорил он. В горле пересохло.       Они поднялись на крыльцо. Рон постучался. Пришлось немного подождать. Гарри уже было подумал, что Риддла нет дома и намеревался пойти дальше, как дверь отворилась и на пороге появился… он. Даже дома он был одет с иголочки: отглаженные легкие штаны бежевого оттенка чуть ниже колена, свободная хлопковая рубашка. Ботинок не было — он открыл дверь босиком. А лицо… Гарри приложил усилие, чтобы поднять взгляд, иначе было просто-напросто невежливо.       Его лицо было все так же изуродовано. Оно походило на маску, сделанную любителем, а затем разорванную и заново сшитую неумелым ребенком. Нижняя часть была особенно искажена, как будто кто-то налепил пластилин на подбородок; нос, казалось, прилипал к коже, почти не выделяясь над лицом.       Единственное, что как будто бы было не тронуто несчастным случаем — Гарри нравилось думать, что лицо Риддла было изуродовано в ходе несчастного случая, а не он был рожден таковым — глаза. Черные, чуть прищуренные глаза. Как так вышло, что они были в порядке?       Том придерживал дверь одной рукой. Гарри проследил за ее изгибом и к своему удивлению обнаружил ранее не замечаемый им дефект: кожа на внешней стороне ладони была чуть стянута шрамом. Он походил на неуклюжий шов. Из-за таких швов на лице Том Риддл напоминал ходячую куклу. Только она не вызывала восторга или восхищения — одно лишь животное, стыдное, стыдливое омерзение.       Не зная, куда себя деть, Гарри отвел взгляд. Тот уперся в зеркало на стене напротив, скользнул к его резному углу. Гарри принялся разглядывать выпуклый узор грозди винограда на раме.       — Вы не видели эту девушку? — переборов минутное замешательство, Рон забрал из рук Гарри листовку и выставил перед лицом Риддла. Гарри стыдился своей реакции, стыдился своего молчания, стыдился своего отвращения, но почему-то не мог ничего с собой поделать. В моменте Рон, хотя испытывал те же смешанные чувства, оказался намного лучше него.       Пару секунд Риддл внимательно разглядывал черно-белый портрет. Такая раскраска была просто преступна для лица цветущей Гермионы. Она не передавала легкого румянца на ее коже, не золотила солнечными лучами светлый пушок на щеках, не могла повторить изгиба ее бровей и отразить хотя бы малую часть завораживающей красоты глаз. С черно-белой листовки, казалось, смотрела даже не Гермиона, а так, плохо сделанная подделка.       — К сожалению, не видел, — на удивление красивым и мягким голосом проговорил Риддл. Гарри вдруг задумался о том, что никогда не слышал, как он говорит. — Это ведь ее портреты расклеены в округе?       — Да, ее, — мрачно отозвался Рон и опустил листовку. — Если увидите…       — Я хочу поучаствовать в поисковой операции, — вдруг сказал тот, и Рон запнулся, подняв удивленные глаза.       — В какой операции?       — В поисковой, — ничуть не смутившись, повторил Риддл. — Когда я учился, в том городе пропала студентка, и наш университет организовал поиски. Почти все участвовали.       — И как? Нашли? — чужим для себя голосом спросил Гарри. Словно его тут и не было, словно говорил кто-то далекий, незнакомый. Ненастоящий.       — Нашли тело, — несколько помедлив, отозвался Риддл. — Ее убили.       Гарри тяжело сглотнул. В горле было сухо и горько.       Чем дольше они медлят здесь, тем выше вероятность того, что Гермиону настигнет та же участь. Гарри на мгновение прикрыл глаза. Под веками слишком ярким, болезненным образом вспыхнуло распластанное тело Гермионы на земле, ее безжизненно раскинутые тонкие руки в кровоподтеках, разодранная одежда, засохшая струйка крови, бегущая из распахнутого в последнем дрожащем, но неслышном крике рта, и глаза… широко распахнутые глаза. Глаза пустые, кукольные. Никогда Гарри не видел таких глаз.       Как у дохлой рыбы, выброшенной на сушу.       Гарри резко делает шаг назад и сгибается пополам. Еле сдерживает рвотный позыв. Повезло, что не ел давно — организму просто нечего выхаркать.       Плевать на полицию и их идиотское и безрезультатное расследование. Нужно организовать поисковую операцию.

***

      Сначала до ушей Гермионы доносятся его шаги. Два поворота ключа. Открывается дверь. Снова два поворота. Гермиона выучила эту схему наизусть. Она всегда встречает его, сидя на матрасе. По правде говоря, ей больше негде сидеть — с тех пор, как он забрал стулья и стол, в комнате не осталось ничего, кроме матраса. Гермиона на нем уже была как влитая. Словно всю жизнь только тут и сидела.       Она слышит, как он ставит что-то на пол. Несколько щелчков. Хрустят его колени, когда он поднимается с корточек и за несколько шагов приближается к своей пленнице. Гермиона чувствует его горячее дыхание. Оно щекочет щеки.       Непроизвольно крепче сжимает челюсти. Вот-вот захрустят и развалятся.       — Я купил то, что ты просила. И принес тебе музыку. Будем вместе слушать утром и вечером.       Гермиона кивает. Как будто бы от нее требуется что-то большее.       — А сейчас позволь.       Он протягивает руки и берется за узел на затылке. Перебарывая жгучее любопытство, Гермиона заставляет себя опустить голову. Она чувствует, как на мгновение повязка становится более слабой — дерни ее резко от себя, и Гермиона вновь сможет видеть! — но она не шевелится. Он перевязывает узел и отстраняется.       Что-то достает. Сердце в груди вздрагивает и пускается галопом. Слух заостряется. По коже бегут мурашки, словно это может помочь Гермионе предупредить возможную опасность.       Она слышит, как совсем рядом с ее лицом щелкают ножницы. Вся белеет.       — Я отрезал прядь твоих волос, — почти шепчет он. — Мне нужно кое-что сделать.       Гермиона с замедленной реакцией кивает. Ком стоит в горле. Она слышит, как он поднимается и отходит. Щелчок. Комнату наполняют звуки. Звуки! Звуки музыки!       Сегодня он включил ей Баха. Гермиона жадно вслушивается в несовершенную запись, словно не видела и не слышала музыку целый год. Но она, изголодавшись, примерно так себя и чувствует: как потерпевший крушение корабля человек, несколько лет проведший на Богом забытом острове, а сейчас вернувшийся обратно. Почти что Робинзон Крузо.       Но больше — кукла, висящая на ниточках и наконец опущенная на землю. Марионетке плевать, что она пляшет под дудку кукловода. Для нее твердая земля под ногами — маленькое счастье.       На глаза выступают слезы. Никогда еще музыка не трогала душу Гермионы настолько сильно. А сейчас кажется, что внутри дрожат настоящие струны, что музыка идет не из вне, а изнутри Гермионы. Что она вся и есть — звук, что она — музыка.       Гермиона замирает. Ей хочется навсегда раствориться в этом мгновении.