12.

      Гермиона приходит в себя медленнее, чем ожидалось, словно побои нанесли ей намного более худший урон — моральный. Ей было не столько больно физически (точнее, она не столько ощущала эту боль), сколько душевно. Ей было противно от самой себя и своей слабости, от Тома, противно от своего положения. Ей было мерзко смотреть на него, находиться рядом с ним. Он видел это в выражении ее лица, когда приходил, прежде, чем она отворачивалась.       Быть может, стоило дать ей время, навещать ее реже, но Том делал все с точностью да наоборот: он проводил рядом с ней намного больше часов, чем раньше. Сидел на полу перед ее матрасом, рассматривая ее затылок со спутавшейся каштановой копной. Он помогал ей мыть голову и прочесывал мокрые кудри. Пальцы после такого всегда были в ее выпадающих волосах. Он не уверен, что такое их количество — это здорово. Да и могло ли что-то быть для нее здоровым сейчас?       Тело расцвечивалось фиолетовым. Это хотя бы видно. А то, что гложет и грызет ее глубоко внутри — нет. От того сложнее.       Интереснее.       Том рассказывает ей сказку о бедной похищенной принцессе, запертой в башне, с трепетом и страхом ожидающей спасения от прекрасного принца, пока ее охраняет ящерицоподобное крылатое чудище, готовое сжечь всех и все вокруг, только бы главное сокровище его коллекции не тронули. Чудище напоминает сороку своей любовью к драгоценностям и бесполезным побрякушкам, у него склад глубоко под землей. Принцесса от злобы разворошила там все, но чудище лишь пахнуло на нее горьким дымом и недовольно взмахнуло хвостом. Объедки принцев валяются недалеко от входа, скрытые от глаз не теряющей надежды принцессы колючими кустами.       В их истории принцессу ищет целое королевство, да никакие принцы в конце не придут. Том приукрашивает сказку, чтобы реальность не казалась еще мрачнее для Гермионы. Ей нужно восстановиться.       Когда-нибудь она свыкнется со своим драконом. У нее нет другого выбора.       Серебряная слеза скатывается по бледной щеке. Замирает на подбородке и тает в воротнике футболки. Слеза такая же девственно-чистая, как и ее обладательница.       Только Том зачем-то испортил эту видимую чистоту чернильными пятнами синяков. Расписался на теле Гермионы. Ревностно покрыл его пеплом — дыхнул драконом и постарался вторгнуться под кожу. Сделаться единым целым с ней. Да только так не то, что ничего не вышло — так в принципе осуществить втайне желаемое и извращенное невозможно. А как правильно, как возможно, он все еще не знает.       От того и бесится. Злится. Сгорает в собственном пламени.

***

      Обыскали их небольшой лесок тщательнее некуда, но ни следа Гермионы не нашли. Гарри не знал, должен ли он был радоваться этому или наоборот испытать новую волну отчаяния — неизвестность или жестокий исход, вот в чем вопрос. Что ему вынести легче? Быть может, было бы не так напряженно, не так туго знать, что все прошло, минуло, что Гермионе уже не помочь, чем маяться в неизвестности? Он похож на сумасшедшего и гадает на кофейной гуще — жива или нет, в сознании или нет. В порядке или нет.       Глаза сохнут и норовят вытечь из орбит. Гарри выглядит хуже зомби в фильмах. Человекоподобное извращение. Но до Грейнджеров ему далеко. Они не зомби, нет — ходячие приведения. Иногда у Гарри складывается ощущение, что, если протянуть руку и дотронуться до кого-то из родителей Гермионы, пальцы пройдут сквозь кожу.       На них страшно смотреть. Еще сложнее потому, что Гарри постоянно чувствует вину. В последнее время он их избегает. Вот и сегодня, идя в аптеку за лекарствами тетке — ее мучали страшные мигрени, — щурясь от испепеляющего и кажущегося белым Солнца, он обходит дом Грейнджеров стороной. Розы в саду завяли, уронили пересохшие бутоны наземь и иссушились в пекле. Да и сам сад выглядит не лучше — неаккуратно обросший травой, поросший сорняками, сухо-желтый, словно выгоревшая солома.       Гарри отворачивается и изучает глазами асфальт. Ноги сами убыстряют шаг.       До аптеки он добирается за десять минут. Она не так уж и далеко, но Гарри специально тянет время. В ней он встретится с еще одним человеком, которого видеть бы не хотел — с Томом. Он там работает с самого переезда. Вечно в маске. Вечно смотрит. Как он смотрит — аж мурашки по коже. Смотрит так, что и заходить не хочется, но эта аптека — единственная на район, да и все нужные медикаменты здесь всегда в наличии. Люди ругаются, избегают, но все равно ходят.       Том ведь в маске. Не так мерзко.       Гарри знает, что ему должно быть тошно от своих мыслей, что он должен осуждать себя, но сил на это не остается. Признаться честно, он даже не замечает за собой привитого людьми презрения — мысли плывут вязкие и топкие, словно болото, застоявшаяся вода, полная гнили и трупных отложений вымершей рыбешки.       Звенит колокольчик над дверью, в лицо бьет запах трав и медикаментов — своеобразный, промозглый, как любит говорить Гермиона, свойственный всем аптекам. Здесь прохладнее, чем на улице, и Гарри облегченно выдыхает. Тело окатывает приятной волной, и он явственно чувствует, как горяча кровь, прилившая к его лицу.       Гарри бессмысленно оглядывает прилавок и полки вокруг, заполненные коробочками и упаковками, после чего взгляд цепляется за окошко, в котором через несколько мгновений с шорохом появляется Том. Гарри сглатывает тягучую слюну и приближается. Все привычно — у тетки частые мигрени — он разглядывает руки Тома в белых перчатках, произносит название таблеток, дожидается упаковки. Деньги в кармане — Гарри сжимает их потной ладонью и передает Тому. Забирает лекарства. Потерянно кивает и направляется к выходу.       Все дежурно. Как всегда. Но именно эта обыкновенность выбивает Гарри из колеи — как что-то может быть обычно, когда его лучшая подруга либо в плену, либо мертва?       Но этот вопрос вновь и вновь повисает без ответа. Звякает колокольчик. Гарри уже собирается переступить порог в белое облако света, пахнувшее на него духотой, как Том окликает его:       — Нет никаких новостей?       Гарри поворачивается и, не понимая вопроса, тупо смотрит на верхнюю пуговицу белого халата Тома.       — Насчет девочки. Полиция не узнала ничего нового?       Гарри отрицательно качает головой. «Нет» режет пересохшее горло и замирает у кадыка. Так и не слетает с языка. Когда Гарри выходит из аптеки, ему кажется, что рот у него полон крови, гнили и блевотины. Он закашливается и тяжело сглатывает. Голова идет кругом.       Тетка сказала, нужно учиться жить дальше. Гарри уверен, что у него ничего не выйдет.       Не думая о дороге, не видя ничего вокруг себя, он плетется в сторону дома, словно в прострации, в трансе — плывет по пустыне времени. На все плевать, все неинтересно. Прямо-таки зомби с единственной целью. Нет ничего удивительного в том, что он не знает о пополнении в семье Маргери — розовощекий младенец кричит, не затыкаясь, и молодая мамочка с длинными рыжими волосами в отчаянии крутится вокруг коляски; не замечает, как Полумна Лавгуд машет ему рукой, так что для него становится полной неожиданностью, когда ее костлявая ладонь ложится ему на плечо. Гарри вздрагивает и резко оборачивается. У Полумны большие и светлые глаза, вечно затянутые завораживающей дымкой. Гарри видит свое отражение в них и облегченно выдыхает.       — Никогда не подкрадывайся со спины, — тихо бормочет он и стряхивает ее тонкую белоснежную руку. Полумна пожимает покатыми плечами и обходит его. Вдвоем они бредут в сторону его дома.       — Я думала, ты меня видел.       — Не видел.       — Я стояла прямо перед тобой.       Голос у Полумны извечно нежный, зефирный. Она вся как зефирка — в светлых платьях, с чуть вьющимися золотистыми волосами как у феи из какой-нибудь сказки, с белоснежной кожей, с томной улыбкой. Зефирная девочка, сотканная из чего-то ощутимо хорошего — протяни руку, сразу почувствуешь исходящее от нее тепло. Гарри не верит в мистику, но ему иногда кажется, что вокруг Полумны сияет белоснежный ореол, и вся она как будто бы светится.       — Я был в своих мыслях.       — Думал о том, что делаешь слишком мало? Для Гермионы, — просто спросила она. Гарри кивнул. — Я бы тоже так думала на твоем месте. Это нормально.       — Меня мало волнует, нормально это или нет.       — Это тоже нормально.       Гарри почувствовал, что начинает раздражаться. Выдохнул.       — Что ты хочешь? У меня сейчас не то настроение, чтобы попусту болтать.       Несколько секунд Полумна молчит, они идут шаг в шаг. Даже ноги одинаковые — Гарри ставит правую, и она тут же вторит ему. Как заведенные одновременно солдатики.       Вдруг Полумна останавливается. Солнечный луч, скользнувший по ее волосам, болезненно резанул глаз.       — Нужно походить по району и по всем домам.       — Я уже ходил, проку мало, — буркнул Гарри.       — Я не про то. Нужно не просто поспрашивать о Гермионе, а позаходить внутрь. Вдруг она где-то совсем рядом и ее не увозили далеко?       Гарри щелкнул челюстями и сжал кулаки. Руки были липкими от пота.       — Полумна.       — Ты дослушай. Думаю, что тот, кто похитил ее — не просто человек с улицы. Это тот, кто знал ее, кто видел. Если бы это был просто кто-то, Гермиона была бы уже мертва, как другие девушки. Ее тело бы нашли так же, как и тела других. Ты не замечаешь, что с ее исчезновением что-то не сходится? Что-то идет не так? Ее либо похитил кто-то другой, либо маньяк знаком с ней и почему-то не хочет убивать. Тебе, конечно, лучше знать, но она вроде бы вела замкнутый образ жизни, так что большая часть ее знакомых живет здесь, — Полумна неопределенно махнула рукой.       — И ты думаешь, этот кто-то прячет ее в подвале или на чердаке? В соседнем доме? — не скрывая ядовитой насмешки, спросил Гарри. Полумну его интонация, кажется, совершенно не задела.       — Я так не думаю, но предполагаю. Видела вчера мисс Тонкс неподалеку, она заходила к Грейнджерам и долго о чем-то с ними говорила. У полиции могут быть свои зацепки, по которым они идут. То, что я предлагаю тебе, только для тебя, чтобы тебе было чем заняться. Ты умираешь, потому что не можешь помочь ей. Так хотя бы отметешь один из вариантов. Будешь уверен, что она не здесь. Вдруг станет легче?       И, не собираясь дальше задерживаться, Полумна заботливо расправила воротник футболки Гарри и слабо ему улыбнулась, после чего пошла обратно домой. Ее хрупкая светлая фигурка потонула в свету. Слабый ветер шевельнул золотистые волосы.       Гарри был уверен, что идея Полумны — бред, но она почему-то не покидала его голову. Два дня он варился наедине с ней, варился в ней, а на третий, не выдержав, рассказал все Рону. Уже через полчаса они стучались в дверь Лавгудов. Это было смешно — начать проверку с дома той, кто предложила это.       Но когда Полумна открыла им, она улыбнулась и без лишних вопросов впустила их внутрь. Как так вышло, что в следующий дом она пошла с ними, Гарри не помнил. Но в эти дни ярким пятном в его памяти отпечатался ее зефирный образ, который не позволял грызущим и пугающим мыслям полностью захватить его сознание. Она умело отвлекала его каждый раз, когда Гарри готов был вновь впасть в пучину отчаяния.       Полумна неожиданно стала лучиком Солнца в его темном царстве.       Фея из зефира.       П-о-л-у-м-н-а.

***

      Дом Риддла изнутри напоминает пещеру — шторы задернуты, и приглушенный солнечный свет, проникающий снаружи, кажется матовым. Не блещущая богатством мебель, интерьер, уж точно не говорящий о том, что здесь довольно долго кто-то живет. Том пускает их, но Гарри видит, что нехотя (как и большая часть хозяев уже пройденных домов). Он бегло осматривает коридор и видный кусок гостиной. В ней перед диваном расположился каменный камин, а на полке над ним — золотой кубок и пара фотографий. С другой стороны от округлого арочного входа в гостиную была столовая, через нее можно было попасть на кухню.       — У вас красиво, — проводя ладонью по спинке деревянного стула, восхитилась Полумна и искренне улыбнулась Тому. Тот кивнул. Гарри вдруг заметил, что, кажется из всех людей, кого он знал, только Полумна прямо смотрела в его лицо и совершенно не замечала его уродства. Для нее словно не существовали испещрившие и исковеркавшие его шрамы.       Красота в едином оформлении дома из темного дерева, старых, кажущихся древними лишь по узору обоях — зеленых в полоску, темный свет заменяет светлый. Такая себе зебра. Резной комод, мягкий ковер под столом в гостиной — непрактично, но льстит глазу.       Том замирает и жестом приглашает их сесть за стол, сам же уходит на кухню. Через несколько минут он возвращается с четырьмя чашками и пускающим из носа дым чайником.       — Еще не заварился, — предупреждает он потянувшегося за чаем Рона. Тот водит губами из стороны в сторону, но послушно убирает руки. — Так о чем именно вы хотели поговорить?       — Вы живете один? — вдруг спросила оглядывающаяся Полумна. Ее взгляд привлекла большая люстра, висящая на цепях (или, скорей, цепочках) над столом с желтыми лампочками, пущенными двумя кругами — один большой, а в нем другой поменьше.       Том устроился во главе стола и, чуть изогнув бровь, вопросительно глянул на нее. Глаза черные, угольные. Выгоревшее пепелище.       — С отцом. Он парализован, так что не присоединится к нам. А что?       Полумна беспечно пожала плечами и улыбнулась той улыбкой, которая ничего не говорит, не выказывает никакой реакции и призвана лишь для того, чтобы выйти из неудобного положения в разговоре. Гарри не уверен, что она пользовалась ею именно поэтому — слишком просто, не вычурно, а влито пылала эта улыбка на ее пухлых губах. Улыбка с присущей Полумне во всем зефирной нежностью.       — На самом деле, мы ходим по всем домам, — заговорил Рон, не отрывая глаз от белоснежного пузатого чайничка. — Спрашиваем, как дела, нет ли причин скрывать что-то страшное или незаконное. Делаем вид, что заняты.       Ни одним жестом Гарри не продемонстрировал своего удивления от прозвучавших слов.       — Вот такие мы странные. После исчезновения Гермионы реально головой тронулись. Коллективно, — глухо рассмеялся Рон. — Можно спросить? Раз уж мы вошли. Вы ничего не скрываете? — на последних словах он поднял голову и столкнулся взглядами с Томом. У того дрогнул уголок тонкого рта, и он отрицательно качнул головой.       — С моим лицом было бы непросто что-то скрывать.       — Почему? — тихо спросил Гарри. Голос показался ему хриплым и чужим.       — Все сразу будут думать на меня.       Гарри хотел было не согласиться с этим утверждением, но прикусил язык. Он сам позволял себе отвратительные мысли про Тома лишь из-за его лица. Лицемерным было бы сказать, что никто бы не подумал на него. Гермиона — красивая, юная, словно роза, и Том, похожий на чудовище. Тем более, он был свидетелем подобного разговора, когда миссис Пимс обвинила Тома в исчезновении Гермионы. Конечно же, за его спиной. В лицо ему никто и слова поперек не осмеливался сказать, никто не хамил. Старались никак не выражать свое омерзение. Гарри думал, что виной тому были магнетические глаза Тома — холодные, словно кукольные — пустые — они приковывали к месту.       «Дьявольские глаза» — почему-то подумалось ему.       Разговор не клеился. Гарри было невыносимо сидеть здесь — то ли душно, то ли темно, то ли плохо от самого себя и своих мыслей. Не дожидаясь чая, он вскочил и вышел из-за стола. Рон и Полумна, переглянувшись, последовали за ним.       — Простите за вторжение, мистер Риддл. Это ужасно некрасиво с нашей стороны. Мы уходим.       Том мягко и плавно поднялся — грация, как у затаившегося хищника — и проводил до двери. Под конец даже выдавил из себя слабую, льдистую улыбку. Так провожает хозяин, не желающий прослыть нерадивым, но при этом ясно показывающий, что гостям тут не рады.       Выйдя на улицу, Гарри облегченно втянул воздух полной грудью и запрокинул голову.       — Почему мы ушли? Даже не спросили ничего! — проворчал Рон под ухо.       Гарри сжал челюсти и вгляделся в первую звезду, заблестевшую в небе. Закат пылал огненно-красным на горизонте, а в висках било понимание того, что они поступили неправильно. Нельзя было ходить по домам, расспрашивать что-то, создавать ощущение бурной деятельности. Не стоило прислушиваться к дурацкой идее Полумны.       Как бы тем, что они зашли к нескольким семьям с подозрениями, они не сделали хуже Гермионе. Это ведь было глупо — показать, что ты обвиняешь в чем-то человека! Если Полумна и права, то виновного это бы заставило подсуетиться и предпринять действия к тому, чтобы его не поймали. После такого нелицеприятного визита он уж точно напряжется, перепроверит все, чтобы на него не вывели никакие следы, и сделает что-нибудь с Гермионой. Пришли один раз — придут и второй. Хорошо (если можно так сказать) будет, если он просто перевезет ее в другое место, но есть и другой, более простой для него вариант.       Что если… если он убьет ее? Поймет, что заигрался, что где-то подставился, что то, что он держит ее в живых, не приведет ни к чему хорошему. Банально испугается за себя. Какой человек, совершивший плохое, захочет, чтобы его поймали? Какой человек, уже убивший нескольких девушек и явно получающий от этого удовольствие, добровольно откажется от этого?       Если вдруг Полумна каким-то образом оказалась права… черт. Почему Гарри не подумал об этом раньше? Почему не оценил все риски?!       Гарри жмурится до пляшущих белых пятен под веками и выдыхает. Нет. Нельзя думать о плохом. Не сейчас.       Они не были у убийцы.       Убийца не здесь.       С Гермионой все хорошо. А чтобы найти ее надо уж точно не ходить по домам, портить отношения с окружающими и подставлять всех вокруг и себя в первую очередь, стоит пойти другой дорожкой. В одном Гарри казалось, что Полумна размышляла верно — в том, что Гермиону держит не незнакомый человек. Если он хранит ее жизнь, значит она ему каким-то образом (пусть и до ужаса отвратительным) дорога. Она зачем-то нужна ему живая. Именно она.       Нельзя больше действовать не подумав. Если они встретятся с убийцей, тот не должен узнать раньше времени, что они ищут его след.       Гарри оглядывается на дом Тома. Ребята молчат. То ли Гарри хочется так думать, то ли так и есть на самом деле, но у него мелькает мысль, что они сейчас размышляют о том же, что и он.       Как бы их помощь не причинила больший вред.       — Нужно составить небольшие досье на всех знакомых Гермионы. И впредь не действовать так явно, — прикладывая все силы, чтобы не начать ругаться на Полумну за ее идею, на Рона за его молчаливое послушание и на себя за произошедшее, выдавливает из себя Гарри. Они в последний раз переглядываются, без лишних слов приходя к согласию, что пока это будет лучшим решением.