Черные птицы

      Сны летели над Парижем, пестрым вихрем проносились в черном небе.Кружась они спускались, проникая в спящих горожан, одним даря утешение, другим обещая счастье, третьим напоминая о былом. В высокой башне собора Нотр-Дам в свете угасающего атенора на тесном жестком ложе спал человек, в узкую щель закрытых ставень протиснулась стайка мглисто-черных птичек. Они были так легки и малы, что невнимательному взору могли показаться взметнувшимся облаком пыли или дымком остывающей печи. Стайка кружилась над человеком все быстрее и быстрее, пока птицы не слились в один смутный траурный круг, который как венец возлег на изборожденный морщинами лоб. Мужчина простонал, черный нимб просачивался сквозь кожу и череп проникая в самую глубь сознания. Он замер когда последняя черная капля впиталась в его многострадальную голову.       Оказавшись внутри птицы хищно закружили по неровной поверхности его сна. Вот они уже летят по безлюдным улицам серого Парижа, города скорби, города замолчавшего перед лицом страшной напасти. Птицы кружат вокруг царицы Чумы, костлявой красавицы, в ожерелье из аметистовых бубонов, в алой робе цвета крови невинных, в облаке ароматов тления и прошлогодних цветов. Она улыбается им вечной улыбкой торжествующего оскала и позволяет сесть на побелевшие кости своих плечей. Птицы ликуют, они славят царицу, призывая её не стеснять своих порывов, они заливаются сумрачным пением ночных похорон. Чума милостива, она убирает одних, но щадит других, чтобы они могли предать тела земле и огню. Царица любит пламя, в высоких черных кострах она пляшет на площадях и сотни душ танцуют вместе с ней. Птицы кружат спускаясь все ниже на смрадные кучи бесформенных тел. Но нельзя отвлекаться, и вот они уже летят дальше. Летняя зелень навеки померкла в воспоминаниях спящего, она обратилась серостью и скорбью. Голубое небо в нарядных кружевных облаках навеки застыло в мрачной блеклости.       Птицы летели дальше, через мосты и улочки к зданию Университета, они пронеслись смрадным ветром через аудитории, заставляя встревоженных школяров оглядываться по сторонам. Наконец они находят его, еще молодого с грустным и сосредоточенным взглядом агатовых глаз. Он склонился над манускриптом, но почувствовав шевеление воздуха с тревогой огляделся, птицы кружили над ним, но юноша был не в состоянии узреть их.       — Фролло! — раздался крик безымянного школяра возникшего в дверях библиотеки. — Говорят, чума выкосила всю улицу Тиршап!       И ни мало не заботясь об ответе, этот безликий вестник смерти побежал дальше, оставив Клода в сильном волнении. Он резко поднялся из-за стола, птицы сели ему на плечи, часть угнездилась в черных волосах. Они шептали ему: «Спеши! Успей!». Юноша не слышал этих призывов, но преисполнившись дурных предчувствий впервые отринул рано усвоенную степенность и побежал со всех ног. Он пронесся как ветер по коридорам Университета, сопровождаемый недоуменными взглядами профессоров и других школяров. Клод не бегал со времен ранней юности, наверное с того светлого дня, когда случайно подглядел купание красивой цыганки. Она заметила его и погрозила пальцем, а он в ужасе перед величием её телесного совершенства побежал. Все так же колотилось сердце, все так же он разом покрылся жаркой испариной. Но в этот раз он бежал не от соблазна, а быть может к величайшему ужасу всей своей жизни. Вот эта знакомая улица, вот и тот самый дом, где двадцать лет назад госпожа Фролло произвела на свет близнецов, один из которых умер в первые минуты жизни. Встревоженные дурным предзнаменованием молодые родители обещали выжившего Богу.       Он входит и ощущает запах смерти, в жаре тела предаются вакханалии разложения гораздо быстрее. Он понимает это разумом, перед глазами возникают строчки из Галлена, но сердце отказывается верить. Дом пуст, видимо слуги покинули его как только у хозяев обнаружились признаки чумы. Птицы не умолкали, они заставили его на дрожащих ногах подняться на второй этаж туда откуда доносится высокий младенческий плач. Это его брат, поздний подарок судьбы, младенец которого супруги Фролло ожидали почти двадцать лет. Клод идет по скрипучим половицам, он делает это против своего желания, часть его души вопит от ужаса призывая покинуть отчий дом. Но птицы не дремлют, они завели трель решимости, подталкивая юношу продолжить движение. Онемевшей рукой он толкнул дверь в родительскую спальню и остановился окаменев от открывшегося ему кошмара. Отец, посиневший и вздувшийся лежал на кровати, матушку смерть застала сидящей на полу, так она и застыла с лицом уткнувшимся в покрывало на кровати, с рукой вцепившейся в хладную ладонь почившего мужа. Клод хранил внешнее молчание, но птицы слышали его вопль, крик разом обрушившегося сиротства, они слышали треск рвущихся сердечных струн, его сердце никогда не сможет звучать так же чисто и безмятежно как прежде. Из оцепенения его вывел младенец, юноша подошел к колыбели и нашел малыша барахтающегося в мокрых пеленках, он надрывался от крика. Дрожащими руками Клод взял ребенка на руки и тот внезапно успокоился разом доверившись обретенному старшему брату. Это была их первая встреча, юноша смотрел в голубые ясные глаза этого ребенка и чувствовал как нежность заполнила его. Он в глубокой задумчивости вышел из дома, а птицы вспорхнув поднялись ввысь. Они летели все выше и выше и наконец пробились сквозь плотную скорлупу старого кошмара.       Птицы вновь кружили по келье, спящий человек чему-то улыбался, глубокие горькие складки залегли по бокам его рта. Черные пташки летели обратно, они выбрались наружу сквозь тонкую щель и ставнях и слившись с пестрой толпой других птиц мчались прочь из города навстречу солнцу. Они знали, что вернутся к нему, и он знал, что тот липкий кошмар, который преследовал его все эти годы никогда не закончится. Будет новая ночь, и новое повторение хорошо известных событий. Иногда, он сожалел, что не умер вместо брата, задолго до тех скорбных событий невыносимо жаркого лета 1466 г.