Часть 1

Now I see fire, inside the mountain I see fire, burning the trees And I see fire, hollowing souls I see fire, blood in the breeze And I hope that you'll remember me      Тарталья ввалился в своё убежище, или, правильнее говорить, штаб-квартиру? Временный дом? Всё равно, как называть это странное место, но здесь хранились важные сердцу безделушки. А ещё здесь было безопасно. Поэтому после очередной драки он всегда приползал сюда вымотанный зализывать раны. По крайней мере, здесь ныло только тело, но не душа.      Предвестник дошёл до гостиной, где на кофейном столике стояла резная деревянная шкатулка. Тарталья не знал, сколько такая безделушка стоит. Главное, что она стала достойным местом для всех писем, что приходили с Родины, со Снежной. Он провёл левой рукой по поверхности крышки, неровной из-за узоров, которые чувствовались даже сквозь перчатки, и двинулся дальше.      В шкафу, между книгами, на подставке лежал начищенный до блеска отцовский кинжал. Тарталья получил его перед отъездом в Ли Юэ, когда заглянул к семье. В отцовском взгляде тогда смешалась неимоверная тоска и гордость. Его сын занимает высокий пост, ему доверяет сама Царица. Он более чем достоин отцовской похвалы. Но теперь неясно, куда занесет его эта служба. Такой ли судьбы желает родитель своему любимому сыну?      Клинок Тарталья до сих пор считает отцовским, и бережёт его как зеницу ока. Он не хочет кровью марать подарок. Это его доказательство, что семья им гордится. Нечего ему делать в том хаосе, в котором он живет. Тарталья неожиданно спотыкается о ножку кресла и падает, оставляя на ковре ярко-алые отпечатки.      «Зато полы не придется мыть. Но нужно будет купить новый ковёр», — усмехается парень. И от этого легкого смеха пятно на ковре начинает разрастаться. Тарталья упрямо отталкивается и движется дальше, скидывая перчатки на пол и любуясь материальными осколками своих воспоминаний о семье, Родине, о ней.      В каком забытье Чайлд тогда был, он не вспомнит. Напиваться до беспамятства не его конёк совершенно: он всё-таки Предвестник, ответственный солдат Фатуи, какая выпивка? А может и не в ней было дело. Просто провожать паруса корабля за горизонт было больно. Просто знать, что он больше не наткнётся на неё здесь, в Ли Юэ, подобно отчаянию. Его тоска по Родине и семье стала сравнима с тоской по ней. Или даже сильнее, чем он мог представить.      Ноги предательски дрогнули, и окровавленной рукой он коснулся милого душе портрета. С него она улыбалась только ему. Его Люмин, его свет в тёмной истории вечных битв, конфликтов и хаоса. Тарталье нужно просто пройти чуть дальше, вглубь дома, чтобы взять проклятую аптечку, которую он бросил где-то в спальне в прошлый раз. Из-за этой простой оплошности его свет запятнан.      Запятнана. Даже в таком хаосе Тарталья умудрился зацепиться за желанную с ней близость. Люмин была тем соперником в жизни, которого он искал. Сильная, уверенная в себе, но при этом добрая и нежная. Она могла бы заполнить ту пустоту, что он пытался спрятать в вечных битвах. — Люмин, как мне жаль, что ты Люмин! — с лёгким смешком Чайлд окончательно сел на пол, встав на одно колено. Он будто присягал ей на верность — быть всегда только её рыцарем. Но присяга дана давно еще до встречи со светом. И Тарталья будет верен своей Царице. Она подарила ему самое дорогое — участие в многочисленных смертельных битвах.       Но почему теперь из-за этого лишь разрастается пустота? Когда он начал жалеть, что так проникся хаосом? Когда чуть сведенные брови и упертые кулачки в бока стали целью? Почему он так хотел дразнить её всё больше? Почему был готов бросить Фатуи и плыть за ней в Инадзуму? — Сестрица Тоня, твой брат — идиот, — прошептал Тарталья, наблюдая, как кровь продолжает медленно заливать пол. Ковра здесь уже не было, и просто выкинуть не получится. — Вставай, размазня, до аптечки два шага, — со стороны могло показаться, что Чайлд придуривается, просто привлекает к себе внимание, как делает это обычно. Это был его собственный шарм — казаться вечно легкомысленным даже в битвах. Возможно, из-за этого его так шарахались сослуживцы.      Интересно, а как бы отреагировал его свет? Скорее всего, никакие шутки, попытки отмахнуться или протесты не остановили бы Люмин. Она бы подхватила его под руку и довела до аптечки. Или нашла бы лекарство, бинты — всё, чего не хватает. Дошла бы до Царицы, но спасла бы его. А Чайлд, к счастью или ужасу, рад оказаться в таком раскладе.      Люмин уже доказывала, что даже к врагам может отнестись благосклонно. Может и не придется никого предавать, если это будет она? Подыграла же она ему, когда внезапно приехал Тевкр. Даже беспокоилась о нем. А ведь он сражался с ней, был её врагом. Хотя бы неприязнь к нему должна была остаться. Но она была слишком светлой и открытой для Тартальи. Возможно, столь сильные отличия и притягивали его. В конце концов, Чайлд никогда не искал легких путей, и, как оказалось, не только в сражениях.      Тарталья может хоть сто раз любить Снежную, её свирепые холодные зимы. Любить сражения, что леденят душу, из-за чего стынет кровь. Любить свою семью до потемнения в глазах от страха за их жизни. Любить баловать братьев и сестёр. Любить службу своей великой Царице.      Но всего этого было недостаточно для отказа от хаоса, для заполнения пустоты где-то рядом с сердцем. Люмин же, как оказалось, было достаточно одного взгляда. И теперь с этой гребанной светлой надеждой он возвращается обратно в хаос.      Аптечка оказалась оставленной на тумбочке, что несказанно радовало. Вытаскивать её откуда-то из-под кровати уже не оставалось сил. Обеззараживающие снадобья возвращали в реальность, обжигая открытую рану. Тарталья от боли позволял себе только шипеть сквозь плотно стиснутые зубы, продолжая заливать рану лекарством. Обезболивающее он благополучно забыл купить.      Кровь наконец-то удалось остановить. Смотреть, сколько придется убирать, Тарталье не хотелось. Только жалость к себе прибавится, а ему и так хватает мыслей. — Дурацкий портрет, — шепчет Чайлд, прикрывая глаза то ли от усталости, то ли от безысходности. — Сожгу его нафиг.      Только на следующий день, когда он смог с шипением, но встать, мысли такие уже давно ушли. Он долго стоял у портрета, вглядываясь в кровавые отпечатки своих же рук на портрете. Они портили светлые тона картины. Тарталья пытался понять, нравится ему это или всё же заказать новый портрет у художника. Эскизы у того старого пройдохи, наверняка, остались. Люмин все же герой Мондштадта и Ли Юэ. Её слава бежит впереди самой девушки. И дело даже не в болтливости Паймон. Так что нет ничего странного в том, что Тарталья мог заказать её портрет. Кажется, фанаты есть уже во всём Тейвате.      Чайлд кончиками пальцев касается своего кровавого отпечатка. Его след на ней. — Люмин, кажется, я скучаю.      Тарталья снова осел на пол у её портрета. Он отдал свою верность стране и Царице. Но так хотелось присягнуть новому свету в его жизни.