Please

      Когда Адриану было пятнадцать, он мечтал о том, чтобы отец вышел из своего кабинета и просто побыл с ним. Сейчас ему девятнадцать, и парень грезит тем, чтобы Габриэль Агрест навсегда заперся где-нибудь далеко.       Побои начались относительно недавно, но было ясно — это из-за смерти матери. Гулкие пьяные удары, доходившие до драк. Адриан никому не расскажет об этом и никуда не уедет, ведь если не станет главной мишени, гениальный дизайнер переключится, например, на Натали.       Парень закусил губу, старательно замазывая свежий синяк тональником. Отец ничего никогда не помнил, просыпался в своём кабинете и снова за работу. Его сын и преданная помощница хранили обет молчания. Адриану давно стало плевать, что будет с Габриэлем, но вот Натали готов был защищать ценой всего. Ведь кто, кроме него?       На улице дул прохладный ветер, и Адриан невольно обернулся, проследив за лениво плывущими тучами. Так хотелось сбежать, избавиться от отца и его сумасшествия. Срывов. Побоев. Но — нельзя. Он обязан защищать Натали, обязан сохранить репутацию бренда, обязан быть хорошим сыном. А эти синяки. Парень посмотрел на кровоподтеки на руках и выдохнул сквозь зубы, невольно вспоминая вечер перед каждой дракой. Конечно, абсолютно всегда им с Натали удавалось угомонить Агреста-старшего, и после каждого раза Санкер упрямо шептала, что все наладится.       Адриану ли это не знать — она не оставит его отца, грози ей даже смерть.       Сердитый рык отразился от стен эхом, и блондин обессиленно опустил голову, невольно вздрагивая от мысли, что скорее всего уже сегодня вечером нарвется на драку. Отчаяние не лечится. Как, в прочем, и алкоголизм.       Заливисто просвистел телефон, осведомляя о новом сообщении. Агрест вскинул голову, пробегаясь по первым строчкам СМС. И тут же его лицо осветила улыбка, такая нежная и теплая, она замела последние следы недавней злобы. Маринетт написала о том, что рассыпала мешок муки и поэтому немного опоздает.       Парень соскочил со стула, закинул почти пустой тюбик тональника в ящик и бросился прочь из дома. Только рядом с любимой девушкой он позволял себе забыться. Да и почему бы этим пасмурным днем не помыть пекарню от муки? ***      Маринетт не знала откуда у сына знаменитого дизайнера такая дикая любовь к черным водолазкам, но почти всегда Адриан щеголял именно в них, наплевав на двадцатиградусную жару. Она написала парню минут десять назад и теперь старательно отмывала столешницы от муки вместе с отцом. Том громко вздыхал, но ничего не говорил.       — Прости, пап, — виновато проговорила девушка, наверное, в сотый раз, бережно ссыпая муку обратно в холщовый мешок.       — Ничего, дочка. Мы все уже давно к этому привыкли, — ответил Дюпен-старший и весело усмехнулся в усы.       — Эй! — вознегодовала она, шутливо швырнув в отца щепоткой муки.       — Без объявления войны, юная леди? — грозно осведомился мужчина, нанося ответный удар.       В этот самый момент звякнул дверной колокольчик, и на пороге показался Адриан в своей любимой черной водолазке. Судя по его тяжелому дыханию, до пекарни он без малого бежал.       Маринетт при виде него растерялась и даже руку с мукой опустила, а вот Том, наоборот, воодушевился еще больше:       — Ты и союзника призвала? Ну, держитесь, дети!       В опешившего Адриана полетел фейерверк, в прочем, не достав и до носа. Но парень быстро оценил ситуацию и запустил щепоткой Маринетт в лицо. Девушка вздохнула и оглушительно чихнула под общий веселый смешок.       — Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила она, обходя стол и приближаясь к Агресту.       — Услышал, что ты играешь в войну мукой без меня, — заулыбался тот, весело оглядывая пекарню.       — Как я тебе рада, — доверительно сообщила она и потянулась рукой к его щеке, но парень резко отпрянул и отвел глаза, хватаясь за швабру.       — И я помогу вам прибраться, — громко объявил Адриан, обращая на себя внимание Томаса, который довольно кивнул.       Маринетт нахмурилась, но настаивать не стала. Кроме любви к черным водолазкам, парень был странен своей неохотой к прикосновениям. Дюпен-Чэн ссылалась на профессию модели, ведь тысячи прикосновений незнакомых людей за целый день могут надоедать.       Но ведь они встречаются уже пару месяцев. Будто так трудно хотя бы раз поцеловать ее? Неужели Маринетт ему так отвратительна? Конечно, она всегда говорила себе, мол, такой аристократ, как Адриан, не станет спешить и торопить ее. Это не благородно.       Абсолютный ответ девушка не знала. Поэтому оставалось лишь глубоко вздохнуть и приняться за уборку. ***      Бороться с этим было бессмысленно, он и сдался. Ни прикоснуться к любимой, ни обнять, ни поцеловать, сминая мягкие чуть приоткрытые губы… Что было с ним не так? Адриан Агрест никак не мог смириться, что касания могут приносить что-то помимо боли. Как только чужие руки тянутся к его лицу, тут же вспоминаются гулкие удары, звуки борьбы и ругательства. Понимал ли он, что Маринетт не такая? Что его нежная девочка никогда его не обидит? Понимал, конечно. Но этот страх, он был намного сильнее.       — Взглянешь на мои скетчи? Я хотела отправить их на конкурс, — после затянувшегося молчания как-то растерянно спросила Дюпен-Чэн, беря со стола блокнот.       — Конечно.       Они убрались в пекарне уже как минут десять назад, сидели на ее мансарде, и оба чувствовали повисшее между ними напряжение. Сердце Адриана болело и сжималось, но что он скажет? Что отец его бьет, мол, поэтому теперь Агрест-младший почти что псих. Ведь это так! Так… Парень ужасно боялся, что Маринетт начнет его боятся.       Девушка тем временем раскрыла первую страницу альбома, на которой был изображен простенький, но очень красивый розовый сарафан. Адриан даже заулыбался, представив, как сама Дюпен-Чэн бегает в нем вдоль морского берега. Видение было таким светлым и нежным, что аж дух захватило.       — Тебе нравится? — с неуверенностью спросила Маринетт, внимательно наблюдая за изменениями в его лице. — Он еще недоработан…       — Оно прекрасно, — заверил Агрест и упрямо мотнул головой, поднял взгляд, смотря прямо в ее большие синие глаза. Такие печальные. — Как и ты… Прости, Маринетт, возможно, мне давно стоило обо всем рассказать…       Дюпен-Чэн замерла, явно почувствовав, что это нечто важное. И в общем-то не ошибалась. Адриан глубоко вздохнул, разом чувствуя весь страх, который успел накопиться за эти несколько месяцев. Ведь Маринетт была необычайной девушкой, такой чистой и искренней, нежной и сильной, забавной и доброй — и все это одновременно. Бывало, как глянет, так в самую душу. Только с ней он чувствовал себя хорошо… словно дома.       — Маринетт, я…       Парень не знал, как подступиться, что сказать, но явно понимал, что медлить больше было нельзя. Иначе тем больнее будет правда. А Дюпен-Чэн смотрит, выжидает, терпеливо кривит губы и хмурит брови. Что она скажет? Что сделает? Отвернется… Адриан прерывисто вздохнул и закатил рукав черной, как смоль, водолазки, обнажая позорные темные синяки, которыми были усыпаны руки: запястья, предплечья, выше локтя. Закатил и замер, не смея даже взгляда поднять.       — Отец? — проницательно догадалась девушка, а голос ее даже не вздрогнул, только дыхание слегка сбилось. Агрест поднял глаза, встречаясь с ее, полными участия и поддержки. Без жалости, без страха.       — Да, — выдохнул он, чувствуя, как скрутились легкие, и ладони взмокли.       — Поэтому ты…       Она не договорила, да и смысла не было. Просто мрачно кивнула, закрыла альбом и встала, отвернувшись. Следующих слов Адриан ждал, словно приговора.       — Мне наплевать на твоего отца. И на эти синяки, если хочешь. Я буду с тобой несмотря ни на что. Всегда. И… я сумею тебя защитить. ***      Во сне он был таким милым, по-детски наивным и уязвимым. Соломенные волосы были растрепаны, напоминали сваленное в кучу сено, темные ресницы подрагивали, губы чуть приоткрылись, так трогательно приподнимаясь в такт дыханию.       Маринетт сидела прямо на полу, заканчивая работу над скетчем, и время от времени смотрела на заснувшего на кушетке Адриана. Закат пробирался сквозь окна, рисуя солнечных зайчиков на его щеках. Девушка прерывисто вздохнула и не удержалась — чуть закатала рукав водолазки. Темные, почти черные синяки, кое-где совсем бледные, а кое-где свежие, застилали кожу рук.       И это было страшно — вот так смотреть на эти любимые руки и видеть жуткие пятна страшных побоев. Маринетт в раз почувствовала всю ненависть к своему кумиру. Такую жгучую, такую огромную. Девушка глубоко вздохнула и быстро, чтобы не передумать, прижалась губами к рукам Адриана, вдыхая аромат кожи. Касалась нежно, почти невесомо, словно желала забрать всю боль себе. Поделить пополам.       Губами скользила по увечьям, мягкими и нежными по уродливой искалеченной коже. И едва сдерживала слезы, душила их, поглаживая плечи парня. Минутная нежность, этот порыв был похож на нечто огромное, такое яркое. Она никогда его не обидит. Она сделает все, чтобы защитить своего солнечного мальчика.       — Маринетт… Маринетт?       Агрест раскрыл глаза, застав ее за этим занятием и резко отстранился, в ужасе глядя на Маринетт, едва сдерживающую слезы.       — Адриан… Позволь мне помочь, — тихо, почти жалобно попросила она, протягивая руки. Снова отшатнулся, замер. — Я никогда не сделаю тебе больно.              Блондин весь съежился, забился в угол, затравленно глядя на Маринетт, словно выброшенный на улицу котенок, побитый пьяным прохожим. Сердце девушки сжалось, она вздрогнула, не зная что и предпринять.       — Я никогда тебя не обижу, — безнадежно произнесла она, тоже слегка отодвигаясь. Совсем потеряла надежду после минуты молчания, поднялась и невесело улыбнулась, давая понять, что больше не прикоснется к нему.       — Ты… обещаешь?       Маринетт замерла, снова посмотрев на него. Кивнула и осторожно присела на край кушетки, чуть поодаль, боялась спугнуть. А парень и правда, словно кот, осторожно подполз, глубоко вздохнул, на пробу касаясь ее плеча. Убедившись, что удара не последует, прижался щекой к ее спине, задышал ровно и часто. Привыкал.       Тысячи эмоций смешались в душе Маринетт в эту самую секунду. Она никогда не чувствовала такой огромной ответственности за чьи-то чувства. За кого-то вообще.       Адриан робко обнял ее, зарываясь носом в распущенные волосы, вдохнул ее запах и окончательно успокоился. Агрест ощутил себя в безопасности впервые за несколько лет. Эта девушка пахла нежностью, пахла защитой. Блондин прошелся рукой по ее спине, огладил плечи и развернул к себе, заглядывая в глаза.       — Я так сильно тебя люблю, — в приливе чувств сообщил он задушевным шепотом, замер на секунду, а потом коснулся губами ее щеки, чувствуя, как внутри все трепещет от ощущения ее теплой кожи.       — И я люблю тебя, Адриан.       Закатный луч все скользил по стене, освещая две робкие такие стеснительные фигурки. Они пробовали тепло кожи впервые, так неумело, так ласково.       Маринетт огладила его щеку самими кончиками пальцев, улыбнулась и притянула его к себе, примыкая губами к его. Такое желанное ощущение; жар опалил лицо, но девушка продолжала нежно сминать его губы, словно пробуя на вкус. Обнимала осторожно, чтобы не сделать больно, а парень только глубоко дышал, не зная куда девать руки.       Такой неуклюжий, такой любимый.       Закат осветил комнату прощальными лучами, и солнце скрылось за горизонтом. Новый путь, новый день — они предвещают новые трудности, но Маринетт упрямо верила, что вместе они справятся. Она сможет защитить своего котенка.       …Адриан, доверчиво прижимаясь, лежал на ее коленях, Дюпен-Чэн ласково перебирала соломенные волосы, смакуя каждую секунду. Синяки болезненно саднили, но нежные губы любимой девушки обязательно излечат и их, и страхи, которые гложат душу последние несколько лет.       Все однажды закончится, и Маринетт, и Адриан знали, что закончится хорошо.       Догорел закат.