Chaptire Quatre

Безликий туман плыл перед глазами лежащего на постели, дымящегося в мучительном ознобе Сиэля, что простыл окончательно, попав под проливной дождь, но гордо его выстояв, пока искал на сырой дороге повозку, на которой можно было бы за гроши добраться домой. Еле как добравшийся до дома, Сиэль разошелся в кашле на глазах у матери, из-за чего она строго, естественно имея право, отправила сына в неприглядную и неприветливую, но необходимую постель и была полностью права в своем родительском предчувствии; уже в постели Сиэль бился в напряженном ознобе, и тело его на ощупь казалось огромной печью. Кажется, весь дом сотрясался от болезненного покашливания измученного Сиэля, и весь дом точно всполошился, узнав о неожиданной болезни любимого младшего близнеца Фантомхайв; и новенькие слуги, что с неподдельным интересом поглядывали на интригующего Сиэля, и проверенный годами дворецкий, когда-то еще способный держать маленького Сиэля на своих старческих теплых руках, и, конечно же, родители, брат, и даже темный лес за окном, утеряв свои фольклорные ужас, мрак и мистику, скромно сопереживал юному астматику. Понурый же Сиэль мрачнел, бледнея, беспокойно отмахиваясь от любой взволнованной и искренней помощи, как от назойливых мух; не считая, что он заслуживает того, что имеет, Сиэль, вновь переживший выбивающий из сил шокирующий абсурд, не мог ни говорить, ни есть, ни полноценно спать, а лечебные микстуры принимал редко, чаще всего капризно от них отворачиваясь, из-за чего обычно лежал, спрятавшись с головой в жарком одеяле, с высокой или около высокой температурой, утратив в голове смысл и вовсе ее сбивать. Притворившись здоровяком, Сиэлю удалось отогнать от своей кровати беспокойно бегущую туда-сюда Женю, и как только она убежала выполнять какое-либо поручение чопорной экономки, Сиэль упал на подушки, чуть ли, пытаясь скрыться от излишнего драматизма, но все равно будучи им настигнутым, не падая в обморок, когда жар, сменяющийся холодом, плясал с болезнью контр-данс. Оставшись в темном одиночестве, затуманенным взором Сиэль обследовал комнату, однако, кроме слабого света от близстоящей керосинки, ничего не увидел. По стеклу окна размеренно били тонкие капли монотонного дождя. Сейчас день? Нет же, скорее всего, день близится к вечеру. Сколько дней уже болеет Сиэль? Наверное, около двух дней? Нет, быть может, три…? А может, целую вечность? Сиэль раздраженно зажмурил глаза, так и не сумев собрать все мысли воедино. Да и не видел смысла этого делать, пока на больную голову будто бы выливали ведро кипящей лавы. Схватившись за голову, Сиэль вновь осмотрел комнату; на сей раз, ему удалось зацепиться бегающим невнятным взглядом за размытое пятно. По мере прищуривания Сиэля, пятно становилось четче, приобретая оттенки человеческого, но Сиэль все еще не был уверен, что перед ним человек; да и, если быть с вами откровенным, господа, то и вовсе утратил смысл быть в чем-либо уверенным. — Женя…? — тихо вздохнул Сиэль, сипло выдохнув. — Извините, я не вижу, кто здесь… — Тогда я помогу вам в этом, юный Сиэль, — спокойно отвечает размытое пятно, присев на заскрипевшую кровать и приблизив свое андрогинное в бровях, излишне маскулинное в губах и подбородке, феминное в остальном лицо, но общее в одном — в нечто устрашающе дьявольском, хитром, плутовском. Сиэль дернулся, вжался в мокрую от холодного пота подушку, раскрасневшись и побледнев одновременно, когда едкий и приторный запах «Guerlain Imperiale», забивающийся в ноздри, заполнил весь воздух в темной комнате, пропитанной болезнью. Себастьян мягко улыбается, наблюдая за резким бурным всплеском тревоги и страха Сиэля, что еще несколько минут назад не мог и вздохнуть под тяжестью тщедушной апатии, зародившейся в жаре. Состояние Сиэля вмиг ухудшилось, и он, тут же начав неприлично сильно дрожать, мученически прикрыл глаза, разойдясь в кашле. Михаэлис, будто джентльмен, вытерпел до красноречия громкий кашель юноши, после чего товарищески похлопал его по хрупком плечу. — И вам здравствуйте. Да уж, я приехал в гости, ожидая увидеть вас на дневном чаепитии, но вас за столом не оказалось, как же печально… Спросил я у вашего отца, где же вы, и он ответил мне, что терпите удручающий приступ астмы. Я подумал, что будет, однако же, невежливо, если я не зайду, чтобы поздороваться… Я понимаю, как вам тяжело; у моей покойной бабули была астма. К сожалению, тогда я был не самым богатым человеком на земле, из-за чего не смог снабдить ее лекарствами в нужный момент, — вздыхает Себастьян, отпрянув от Фантомхайва. Но теперь, даже находясь на приличном расстоянии, Сиэль может отчетливо видеть лицо Михаэлиса, сколько бы ни прятал взгляд, — и она задохнулась во время одного из приступов астмы. Уж чему, а этому вы можете верить. Пожалуй, это даже единственное, о чем я не солгал, — лукаво улыбается Себастьян, — но, полагаю, вы и сами догадались. Хм, думаю, помимо физического, моей бабуле так же не хватало и морального стержня. Когда нет того, что могло бы его сотворить, человек сгнивает заживо, распластавшись в апатии и депрессии. Что очень похоже на вас, не думаете? — Зачем… Зачем вы здесь…?! — хмурится, не сдавая своей прошлой позиции, Сиэль, пытаясь затопить своего оппонента в презрительном яде только потому, что может и не хочет оставлять все на самотек. Себастьян на миг прячет улыбку в мягкой наблюдательности, пока Сиэль, пытающийся подняться, терпит неудачу, бессильно свалившись на подушку. Решив спрятаться дрожащим телом под одеяло, тяжело дыша и почти не контролируя и гнев, и страх, и брезгливость, появившихся в этот крайне нелепый и отвратительный момент, Сиэль все еще не отрывает испытывающий взгляд от затихшего и помрачневшего, задумавшегося и застывшего Михаэлиса; наконец он снял с себя улыбку экстравагантного ювелира с юмором и легкими джентльменскими манерами, превратившись в того, кем был всегда, в того, кто Сиэлю исключительно противен и страшен. Вдруг рука Себастьяна, на этот раз обнаженная, потянулась к прикроватному столику, где, оказывается, стоял маленький таз с теплой водой и гладким полотенцем, в ней смоченным. Взяв и тщательно выжав полотенце, неожиданно приятно и нежно Себастьян обтер с бледного лица Сиэля холодный пот, и Сиэль с ужасом осознал, что сейчас не способен противостоять каким-либо испорченным действам со стороны дьявольского оппонента. Фантомхайв, зажмурившись, пытался двинуться трясущимся телом, прикованным к кровати, но ничего не выходило, как и не вышел бы крик из горла — получился бы лишь хрип. Сиэль с омерзением ожидал тот тактильный удушающий ужас, что мог бы последовать, но, на удивление юноши, не последовал. Лишь легкие прикосновения теплым полотенцем, и непонятный взгляд Себастьяна, направленный куда-то за Сиэля. Себастьян вновь улыбается, но не той прежней зловещей улыбкой или улыбкой саркастичного веселого джентльмена. Это была пустая улыбка, лишенная эмоций, которая прятала за собой огромную разнообразность чувств, и Сиэля это до чертиков настораживало. На миг он отвернулся; повернувшись к Себастьяну, взглянул на него едко и ядовито, будто пытаясь запереть его в мерзости. — Я здесь, с вами, потому что вашему отцу вновь срочно нужна консультация, — с гадкой иронией произносит Михаэлис, отпрянув от Сиэля, — а еще я оказался весьма интересным собеседником для него, поэтому мы немного побеседуем после обеда. Вы ведь не против? — Пожалуйста, уйдите из моей комнаты… Вы плохой человек, — находит в себе силы Фантомхайв вымолвить обидчивые, пропитанные отвратительной злобой слова, которые Себастьяна совершенно не задели, — ваш поступок… Черт возьми, ваш поступок… Аморален. — Позвольте, юный Сиэль, вас подправить. Люди априори не могут быть плохими или хорошими. «Плохой» или «хороший» это скорее о поступках, и я прошу вас запомнить это. Посему могу согласиться лишь с последним вашим предложением. — Убирайтесь отсюда! — В дополнении к своим словам, расскажу вам о недавней вести, — с важность прочистил горло Себастьян, — недавно задержали одну ультрареволюционную группировку, которая планировала совершить теракт или, проще сказать, убийство — кинуть динамит в проезжающую карету одного статского советника в правительстве. Но ничего у этих юнцов, подражающих большевикам, не получилось, ведь динамит кто-то испортил, из-за чего взрыва не было. Смотря на ситуацию с разных моральных точек зрения, становится ясно, что ни один из них не является плохим человеком, ведь хотел мира и равноправия в своей стране, но ценой чего? Ценой жизни нескольких людей — статского советника и множество других, кто оказался бы совершенно случайно в эпицентре событий? И это как раз таки не определяет этих людей, как хороших. Как и того, что испортил динамит. Для своих он — предатель, для других — спаситель. Но одно остается прежним, — издевательски смеется Себастьян, вглядываясь в бледное осознающее лицо Сиэля, — эту драму никак нельзя назвать революцией, и она тоже не плохая, не хорошая… Это похоже на игру, которая лишена оттенков, кроме будничного серого. — Я не понимаю, к чему вы клоните… Зачем мне это знать? — голос Сиэля дрожит. И он-то знал о этих событиях, знал то, что они обязательно приключатся! Но подобный поворот событий удивил Фантомхайва. Мягкое воодушевление прокрадывалось в его темную душу. «Люди априори не могут быть плохими или хорошими. «Плохой» или «хороший» это скорее о поступках», — гласили гнусные, но до какой же глупости правдивые слова Себастьяна. — Мне кажется, вы нуждались в этом, юный Сиэль. Вы точно в этом нуждались для переоценки всего сущего, что приключилось с вами, — смиренно пожал широкими плечами Себастьян. Сиэль понял, на что намекал Михаэлис и оскорбился до глубины души, рвано выдохнув. Он с омерзением заглянул в его глаза; ненависть и ярость лишь добавляли капли смелости параноику Сиэлю. Сквозь невероятные устремления силы, Сиэль смог присесть на кровать, нахмурившись, исподлобья смотря на наблюдательного Себастьяна. Он, заметив взгляд юнца, ухмыльнулся краем губ, как бы невзначай отвернувшись в сторону; не из-за каких-либо чувств, не ради какой-либо цели, а просто так, чтобы разбавить ситуацию одним лишним действием. Невозмутимость Михаэлиса выводила кипящего от злости Сиэля из себя. Слабой рукой он толкнул Себастьяна, отчаянной попыткой пробуя сдвинуть его от себя. Себастьян в немой тишине мягко перехватывает дрожащую ладонь Сиэля; Сиэль в ответ бьет Себастьяна рукой другой, подключая слабые ноги. Михаэлису не удается разглядеть измученное лицо Сиэля, сокрывшееся за спадающими черными — кажется, синими? — волосами, лишь руки, облаченные в спальную рубашку, так и лезли в невозмутимое лицо Михаэлиса, норовя принести его совершенству ущерб в виде царапин, что позже брыкающемуся Фантомхайву и удается. Себастьян понимает, что совершил ошибку, тяжелую ошибку, касающуюся не только морали, но и работы, что обязана обойтись без ошибок, промахов, оплошностей; особенно, если это касается ребенка подозреваемой цели, мишени шпиона. Себастьян понимает, что ошибся, став тем, кто есть сейчас; понимает, что ошибся насчет покорности неукротимого, буйного юноши; ошибся, когда уже не впервые залез под одежды несовершеннолетней личности. Но Михаэлис не может не продолжать свою многолетнюю работу, а в качестве ложных, наигранных, почти театральных «извинений» спокойно и добровольно подставляет свое грешное тело на избиение Сиэлем, что доходил и до пощечин, смешанных со всхлипами рыдающих глаз, и до настоящих ударов немощными ногами, что, думал Себастьян, обязательно оставят лиловые синяки на его спине. Через некоторое время Михаэлис слабо отталкивает ослабевающего с каждым ударом Сиэля на подушки, накрывая его одеялом до уровня лица; Себастьян знает, что Сиэль бы не хотел, чтобы его заплаканное лицо увидел бы человек, посмевший коснуться непорочной юношеской кожи. Себастьян, встав с кровати, ждет, когда Сиэль выглянет из своего укрытия, чтобы нагнуться к его уху и мрачно прошептать следующее: — Надеюсь, вы не забыли мое обещание? Если вы хоть кому-то расскажете обо всем, что между нами произошло, — слепо игнорируя, что им сказанное сотворилось, Себастьян продолжает: — мне придется причинить вам ужасную боль, отобрав все вам наиболее драгоценное. Поскольку вы молоды и глупы, я посчитал нужным напомнить об этом вам, юный Сиэль, — Себастьян едко заглядывает в заплаканные глаза Фантомхайва и, завидя в них всю ту же ненависть, поспешно от него отходит, ошарашенно прикрыв рот. Нет, этот чертов мальчонка строптивый на всю голову! Себастьяну даже кажется, что юный он и юный Сиэль были схожи в своей отчаянной строптивости. Но это всего лишь ребячество, и Михаэлис не может позволить ему продолжиться. Пора бы побыстрее к заждавшемуся Винсенту Фантомхайву, ожидающему беседы о современной экономике, последней моде и ходе войны — если проще, «чего угодно», как цитирует Себастьян в своей голове… — Только посмейте, подлый ублюдок! — кричит Сиэль и из последних сил кидает в уходящего быстрым шагом Себастьяна тяжелые подушки, набитые пухом. — Это Я, Я вам сердце выжгу, если вы хоть косо взглянете на кого-либо из моей семьи! Я защищу ее! Защищу, слышишь, подлец?! А теперь прочь отсюда! Вон из моей комнаты, живо! Себастьян громко захлопывает дверь, скорее всего, даже нечаянно; Сиэль, накрываемый волнами безудержной тревоги, без сил падает на простыню, вслушиваясь в постукивающие по стеклу капли дождя, парясь в жаре, растекающейся по всему болезненному, дрожащему и в край измотанному телу. С ужасом осознания Сиэль закрывает дрожащими руками свой рот, а затем и все бледное лицо, омытое слезами и холодным потом. Нет, нет, нет, Сиэль до ужаса не хочет признавать столь паршивую истину, что, быть может, была правдивее всех истин на земле! Но Сиэль ее знает, ей верит, хоть и неохотно, крайне утомленно и лениво, с большими презрением и отвращением, с брезгливым нежеланием: Себастьян появился в самый подходящий для этого момент, став нужным раздражителем для Сиэль, что без гнева и ярости бы утонул в беспомощном шоке, апатии, боле, бессмысленном увядании в болезни. *** Крайний вечер, сгущающийся в ночи. Клод не спит, немо беседуя и переглядываясь с бумагой, чернильным пером и горящей керосиновой лампой. Компанию ему составляют и звучный дождь, и по классике остывающий чай, который Фаустус всегда наливает во время работы лишь для создания уюта и настроения, постижимого лишь ему и другим тоскливым писателям. Клод, тихо водя пером по бумаге, поглядывает в свой блокнот со стихами, рифмуя похожую рифму на русском языке. Клод, как это ему и свойственно, исполняет свои обещания, терпеливо ожидая запаздывающего гостя, слегка привравшего о назначении своего визита в собственную квартиру. «Не вернусь никогда!», — однако все же слишком смелые слова для юноши, которому некуда идти, кроме как в «родительский дом». Клод ожидает; еда уже приготовлена, в кастрюле; горячая вода имеется; на кровати выстиранные простыня и одеяло. И как слышит еле плетущиеся шаги, долго выжидает, выслушивая их немощные пронзительные сомнения, смешанные со страданиями. Клод привстал, насторожившись; кажется, шаги этого тщедушного и проблемного ребенка удаляются от квартиры? Фаустус, коему с раннего юношества не были ведомы ни чувства, ни эмоции, искренне пугается, громкими и быстрыми шагами подходя к глазку. Клод бледнеет, когда в маленьком отверстии видит пустоту парадной и грязные следы потертых ботинок на полу, что завернулись несмелым и испуганным кругом. Спешно раскрыв дверь, Фаустус судорожно оглядывается, а заметив сгорбленную, омытую ливнем, юношескую, покачивающуюся фигуру у лестницы — смягчив взгляд, выдыхает, накинув на себя привычное полотенце светской холодности. Замешкавшись и вздрогнув из-за шумного скрипа двери, бледный Алоис оборачивается, недоверчиво и испытующе исследуя хмурое лицо Клода. — Т-ты сбрил усы… — И с твоими уродливыми отросшими патлами я собираюсь сделать то же самое, — Фаустус с напускным безразличием приоткрывает шире входную дверь. — Кажется, это хороший повод зайти, что думаешь? Всхлипнув, спрятав в трясущихся руках влажное и прохладное лицо, Алоис плетется внутрь; все равно больше некуда идти… Клод с невозмутимой быстротой стягивает с Транси мокрые и грязные вещи, практически нагишом отправив его в ванную комнату, и если Фаустусу показалось, что это рассмешит юношу до стыдливого румянца, то в реальности Алоис был настолько тосклив и разбит, что ни на что не обращал внимание, даже на собственную оголенность и холодок, прошедшийся по изможденному, исхудалому телу. Клод с брезгливой и чопорной критикой разглядывал покрывшиеся мурашками впалый живот, выпуклые ребра, дрожащие коленки сломленного Алоиса, будто он был каким-то экспонатом неудавшегося искусства в неудавшемся музее, и, как бы паршиво это ни звучало, Клод находил в этом частичную лирику и иногда даже имел настроение подтвердить, что Алоис является его частичной музой. Временами. Когда он не огрызается, когда дает взглянуть на себя со стороны. И, тем не менее, чаще всего эта муза в Алоисе Клода утомляла, раздражала, разочаровывала, и это нынешнее юношеское, изменившееся за полгода, страдальческое тело Транси не вызывало в Клоде ничего, кроме глупого, но трогательного желания чем-то этому уродству подсобить. Посему Фаустус податливого Алоиса даже не моет, скорее стирает, тщательно вымывая всю грязь на его затылке, локтях и дрожащих руках, пока сам Транси, тихо фыркая, терпел и задумчиво глядел себе под ноги, которые были дезинфицированы салициловым спиртом и вычищены теплым полотенцем. Длинные пряди Транси опадали под строгий звук режущих ножниц, и Клод про себя отметил, что если бы за этими волосами ухаживали куда трепетнее, то они бы стали настоящим эталоном красоты; но, что уж там говорить, когда ты молод и непонятен, когда редко ешь и моешься, перебегая из съемной квартирки какого-то нищего студента в кабак, а из него в сырой подвал, а затем на улицу, то держать собственные волосы в полном приличии не получится, даже если очень стараться, и Клод по своему жизненному опыту мог это подтвердить. Фаустус оставил Алоиса наедине лишь тогда, когда в его воющий живот попало достаточно для дальнейшего жизненного функционирования еды, хоть и знатно остывшей. Транси, мигающий пустыми глазами, на опекуна никак не реагировал, из-за чего Клод посчитал нужным удалиться на некоторое время. Уже глубокой ночью, под покровом проливного дождя и мрачных туч, Клод не спал, тихо вслушиваясь в шорохи за стеной. Вскоре послышался неуверенный топот босыми ногами, а затем к спине Фаустуса прильнули дрожащим телом, цепкими, трясущимися, но несмелыми руками схватившись за его предплечье. Клод не двигается, и когда Алоис осознает, что его не прогонят, как то и случалось всегда, шокировано округляет бездонные глаза, и из них тут же льются едкие слезы. Фаустус осторожно поворачивается к рыдающему юноше и неосознанно жалеет, что не подпускал к себе Алоиса, когда тот был поменьше; сейчас на одной односпальной кровати они вместе почти не помещаются, и Клод с жалостью осознает, что ему придется потесниться. — Не крокодиловые ли это слезы? — спрашивает Клод, надменно ухмыльнувшись. — Клод, — всхлипывает Транси, прижавшись к груди опекуна. Та неожиданно оказывается теплее, чем Алоис мог когда-то предположить, — Клод, Клод! Я убийца, да?! Убийца! Проклятый убийца, черт возьми! Клод смягчил взгляд, тяжело вздохнув. — Ну и кого ты убил? Того своего дружка? Или ту немецкую девчонку? — с усталой, но напряженностью бескорыстного сочувствия спрашивает Фаустус. — Ни того, ни ту я с тобой не видел, получается, обоих? — Мне кажется, что обоих…! — напряженно вздыхает Алоис, зарывшись в одеяле. Телом он чувствует, как несмело рука безэмоционального Клода пытается ласково дотронуться до руки дрожащего ребенка, но в итоге отступает, с беспомощной неуверенностью боясь излишней тактильности. Клод, вновь вздохнув, с удивительной для него неловкостью лишь подправляет под Алоиса одеяло, пряча его от питерских квартирных холодов. — Тот твой снобистский мальчишка, друг, которого ты «убил», — тихо начинает Фаустус, — он, наверняка, интересный человек, раз заставил меня подумать о некоторых своих действиях, привычках… Полагаю, мне нужно пересмотреть свое поведение. Ибо, на самом же деле, каким бы паршивым отцом я тебе не казался, я бы хотел тебя понимать. Просто не знал, как об этом тебе сообщить, будто selon les classiques inutiles des romans de second ordre, — холодно, неулыбчиво, но с еле меланхоличной трогательностью усмехается Клод, и Алоис, ненадолго выпав из отчаяния, недоуменно вздрагивает. — Наверное, твой друг прав, когда-то намекал быть мягче с тобой? Чепуха, думаю я до сих пор… Но, Алоис, — лицо Клода до омерзительной непроницаемости холодно, но в голос его пробиваются капли редкой чувственности, — не мог бы ты, пожалуйста, поделиться с тем, что тебя мучает? Поговори со мной. Алоис долго молчит, глотая тихие слезы, неотрывно смотря на честные глаза Фаустуса, уверяющие правдивость лишь добрых намерений. Алоис, привыкший к раздраженной холодности со стороны опекуна, не верит ему, но вскоре решает довериться; нет, не потому, что Клод заслуживал доверия, лишь потому, что Транси некому было больше довериться в данный момент. Так и жил он всю свою жизнь, будто бродячая овца, скитающаяся по любым случайным пастбищам, где найдется кров на недолгое время. Так и был Алоис будто бы бродячей овцой, что кидалась из крайности в крайность, от одного места к другому, ибо дома у нее настоящего не было, никто искренне не ждал ее, не любил правдиво, а тепло ей приходилось иногда вымогать, а иногда получать в качестве небольшого мешочка зерен. И, сколько бы ни восхвалял свой метод воспитания Клод, сколько бы его ни пытался как-то оправдать, сколько бы ни ждал Алоиса домой, Алоис все равно был бродячей овцой — брошенной, никому не нужной и безутешной в поисках нового случайного пастбища. — Зиглинде, — всхлипывает Алоис, — она, в общем, с немецкими криками бегала по округе, и вдруг случайно появился белогвардеец, и…! Тот Сиэль… Тот мальчик, он пытался ее спасти, ну а я…! Я…! — сбивчиво дышал Транси, захлебнувшись в слезливом ужасе. — Я его остановил! Просто ну там же белогвардеец…! И я так испугался! Я подумал, что раз он найдет меня или Сиэля, то тут же отправит нас в Сибирь, а ведь у него семья-то английская, у Сиэля! И вот если бы белогвардеец меня нашел… — Транси побледнел. — Это был бы крах. Все бы обрушилось, понимаешь, Клод?! А как же революция, как же мои товарищи?! И я так испугался, черт возьми, я так испугался, что тут же превратился в чертового убийцу! Нет-нет-нет! — воскликнул Алоис, взглянув внимательному Фаустусу прямо в глаза. — Я уже был убийцей. Я… Я отнес динамит одним людям, хоть и попытался его испортить… Я не думаю, что у меня что-то получилось! И…! — Алоис замолчал, беспомощно рыдая. Голова его и глаза болели от напряжения и шока, однако молчание Клода, тепло его близлежащего тела, неуверенные, от этого и легкие прикосновения отеческой руки по волосам дрожащего юноши успокаивали его. Некоторое время он молча лежал, выравнивая дыхание, позволяя слезам на щеках высохнуть. — Я думаю, что я убийца и заслуживаю тех наказаний, что обычно мне преподносит товарищ Шпагин, — успокоившись, произносит Транси. — Но затем я думаю еще немного и начинаю сомневаться в том, что в самом деле убийца… Если не считать произошедшего с Зиглинде… Ну и это вводит меня в недоумение… Ведь революция предполагает множество убийств, так? И раз сама революция — это хорошо, так и убийства, происходящие при ней, можно считать нормальным? Но ведь… Ведь я не вижу ничего хорошего в смертях. Я не хочу, чтобы мой дорогой социализм был омыт кровью… Но ведь это все во благо будущего, так…? Ах, — устало стонет Транси, закрывая лицо руками, — я не могу…! Это все сложно! Я запутан… Мне нужен кто-то, с кем я мог бы поговорить. Собеседник! Но он ушел от меня, и, кажется, я ненавижу его за это, хотя и думаю, что заслуживаю его поступок. — Юношество — это на удивление темное время, — с мрачным и саркастичным вердиктом говорит Клод. — Много вопросов. Мало ответов. Беспомощность, безысходность. И не факт, что это страшное время закончится, когда человек повзрослеет физиологически, став безответственным джентльменом или инфантильной дамой. Что же, jeune Alois, делать поспешные выводы ты горазд, как и всегда. Ты не убийца и не заслуживаешь ни единого прикосновения грязных лап твоих дружков-революционеров, можешь зарубить себе на носу. Некоторое твои действия, безусловно, глупы, безрассудны, но единственное, что ты должен сделать — принять эти свои вшивые действия и никогда — слышишь, черт возьми? — никогда так не поступать вновь. Алоис, — Клод мягко отпрянул от несопротивляющегося Алоиса, перевернувшись на спину, — знал ли ты, что в моей Франции тоже как-то происходила революция? — краем глаза Фаустусу удается заметить удивление и легкую заинтересованность ребенка. — Если будешь изучать историю, еще множество удивительных вещей узнаешь. То была Великая французская революция, длившаяся около десяти лет в конце восемнадцатого века. Знаешь ли ты, ребенок, сколько людей за эти десять лет умерло? Знаешь ли ты, какой Ад на земле Парижа творился? Казнили всех! Будь то знать или простой идиот, его тут же отправляли на виселицу! Городские жители из бедных районов гибли во время восстаний! Дети, животные, птицы — раз ты способен дышать, значит, рано или поздно будешь убит! И это ради нашей республики, Алоис. Ради демократии, ради либерализма. Одним словом — свободы. Мои мысли по поводу этого… Схоже с теми, что у меня насчет и нынешних событий. Дело в том, что в нашем реальном мире крайне невозможно поделить что-то на хорошее или плохое. Так и революция и не хороша, и не плоха. Когда во время нее гибнут люди — естественно, с моральной точки зрения, это ужасно. Но для других это есть фундамент для возложения нового государства, и государства всегда строятся на крови и костях невинных. Каждый разделяет свое мнение на этот счет, что мне стоит еще уточнить. Алоис, раз ты пришел в такой ужас только от мысли, что можешь оказаться убийцей, то, — Клод переводит взгляд с потолка на Транси, — перестань заниматься революционными действиями. Есть люди, для которых происходящее ныне — есть вся жизнь, и я прекрасно знаю, что ты пытаешься походить на них, если единственная твоя любовь в этой жизни — это социализм. Но ты совершенно не такой… Если же ты не хочешь терять свой статус революционера, то возымей уважением к своей слабонервной неустойчивости и не делай работу большевиков, занимаясь тем, что тебе может оказаться больше по душе — ораторство, к примеру. То, что происходит сейчас, ни хорошо, ни плохо. И оно закончится, ведь всему суждено заканчиваться. И если прогремит революция, и красные победят, — Клод прячет взгляд, — я был бы рад, если бы ты уехал со мной в Париж. Поскольку в случае победы партии ты увидишь, что ничего у этих людей не получится, ведь, как писал гуманист Томас Мор, еще не дав название определению «социализм», это всего лишь утопия, а утопия — это сказка. В ответ Алоис молчит, перевернувшись на другой бок, тем самым поставив точку в диалоге. Замолчавший Клод на это никак не отреагировал. Час близится к приходящему утру, и Фаустус тихо засыпает; Алоис, повернутый к нему спиной, и вовсе не слышит его размеренного дыхания и догадывается о его сне лишь через некоторое время. Вслушиваясь в постукивающие по оконцу капли стихающего дождя, перевернувшись на спину, Транси почти неосознанно тянет руки к вечерней молитве на сон грядущий. Но в последнюю минуту резко опускает руки, прижавшись к теплому боку опекуна. Впервые Алоис за столь долгое время отказался от своей привычки и спал на удивление крепко, беспробудно, глубоко. Проснувшись к пасмурному полудню, Алоис сонливым взором заметил Клода, что выжидающе сидел рядом. Он прочистил горло, взглянув на свой блокнот со стихами, и с холодной важностью зачитал: — Будь цветком я розы дикой, Я бы тебя уколол непременно. И ты бы тут же захихикал, Детскими глазами стреляя безвинно. И ты бы снова потянулся, С явным недоверием беспрестрастно. От которого каждый раз избавлялся, Тепла желая гуманно. Но будь цветком я розы дикой, Я бы тебя уколол непременно. Но ты бы и не закрылся, Любви желая мгновенно. Золотистый прохладный октябрь кончался. На смену ему пришел блеклый промозглый ноябрь. А после него и бесцветный холодный декабрь, а после него похожий январь. Флегматичные капли ливней сменились буйными милыми снежинками, а бесконечные завывания осеннего ветра превратились в терпкие морозы. Юношеская нечистоплотность стала юношеской аккуратной ухоженностью. Безграмотность — долгими часами учебы. С медленной верностью бродячая дворняга по имени Алоис пытался приучиться к домашней жизни, к ее бытовым заботам, мелочам. Алоис рвался на улицу, но из-за личных, оставленных в секрете, неразглашенных побуждений Клода был вынужден оставаться в неприветливой квартире, что редкими минутами открывалась ему совсем в ином свете, что почти никогда до этого не происходило; неожиданно холодная и твердая постель превратилась в уютную мягкую перину, редкая буханка затвердевшего хлеба на языке отличалась особой пряностью, а выцветшие углы у ванной комнаты казались теплыми на ощупь. Удивительно, но Алоис почти не ругался с Фаустусом. Все было почти так же, как и раньше; чаще всего напускное равнодушие к друг другу днем, а ближе к вечеру разыгравшаяся сентиментальность побуждала Алоиса ластиться к опекуну. И он с фальшивой неохотой и сухостью, но с искренними неуверенностью и трогательностью отвечал. Усаживал рядом с собой Транси, либо ему читая книги, либо рассказывая что-то — о истории, литературе, музыке, политике, и Алоис, крайне любящий поболтать, молчал, внимательно вслушиваясь. Как раз благодаря подобным вечерним диалогам — скорее, монологам? — Алоис начал узнавать то, чего не знал когда-то; о чем бы хотел, но стеснялся спросить у товарища Микадзе; о чем бы товарищ Микадзе хотел ему рассказать, но не находил нужного времени. Алоис многое переосмыслил, но и многое пытался переосмыслить. И его изможденное нездоровой худобой тело прибавило в весе, незначительно, но окрепнув. Время шло к Новому году, и серые проспекты Петрограда оживали; слышались православные песни, на снег реагировали с большим гостеприимством, а те, кто имел финансовые возможности, кое-как пытались закупиться к празднику. Русские, российские, православные праздники всегда проходили мимо Клода, а Алоис толком и не понимал, стоит ли ему, как революционеру и атеисту, праздновать религиозный Новый год, а затем и Рождество? В любом случае, праздники он любил, хоть и не всегда имел возможностей их отпраздновать. Чаще всего Транси проводил две праздничных недели с Микадзе; тот брал его на Крещение. Они смотрели издалека, как люди окунались в неаккуратные проруби. Бывало, Алоис скептично из-за них хохотал, а затем ловил себя на мысли, что хотел бы попробовать так же. После чего Микадзе и Транси гуляли по Петрограду, а затем надолго расставались до прихода Масленицы, где они, заручившись юношескими ловкостью, лукавостью, хитростью крали блины с сельских празднеств, дабы хоть когда-то полноценно поесть. Алоис скучал по тем временам, и перед ним открылись две дороги: либо привлечь опекуна к празднику, либо ненадолго вернуться к товарищу Шпагину. Чопорному французу Фаустусу не было дела до русских праздников, и у Алоиса не оставалось выбора, кроме как прийти в гости в устрашающую квартиру, откуда четырьмя месяцами тому назад был с позором изгнан. Прохладная, серая и низкая, длинная квартира была напичкана огромным множеством студентов, собравшихся на сходке. Грядет буря перемен, и Шпагин знал про это, пытаясь в революционном деле проявить себя красочно и достойно; всячески подражал большевикам, чаще выстраивал сходки, группируясь с другими простыми или ультрареволюционными группировками. Будучи вспыльчивым перфекционистом по природе своей, Шпагин считал, что раз существуют общество и окружение — то оно обязано быть зависимым, как от наркомании, единой идеей социализма, посему он не терпел подле себя ни единого либо потенциального, либо уже как-то отступившего от революционной воли, революционных мыслей или действий. С каждым месяцем Шпагин все сильнее заболевал революционным фанатизмом, а тех, кто не страдал подобным недугом — считал предателями, на которых с легкостью обрушивал свой бессмысленный гнев. Поэтому, проводя тайную сходку на своей съемной квартире, Шпагин крайне удивился, рассердился, а затем и вовсе взбесился, когда послышался визгливый стук во входную дверь. Шпагин еще больше вышел из себя, на пороге заметив невозмутимого юного изгнанника — товарища Александра, что назло Шпагину постучал еще раз, но уже костяшками по ветхому дверному проему. Шпагин тяжело вздохнул, отвернувшись от Транси. — Привет, товарищ Шпагин, — неприветливо сказал Алоис, — ну, я ненадолго. Пришел забрать некоторые вещи. — Значит, ночлег тебе больше не нужен? — злобно хмыкает Шпагин, повернувшись к Алоису. — А ведь тебя ни слуху, ни духу. Неужто так испугался? Да ладно, Сашка, обиды забыты, — с наигранной легкостью, с липовой улыбкой Шпагин хлопает Транси по плечу, что тут же вредно показывает студенту язык. Совсем недавно Алоису исполнилось шестнадцать, но привычки его оставались все теми же. — Правда вот отодрали из-за того твоего глупого поступка не только тебя, но и меня, а те бедные люди, которые из-за твоей капризности так и не смогли избавиться от очередного имущего таракана, теперь на каторге. Или, наверное, вообще убиты. — Отойди от меня, товарищ Шпагин! — недовольно вскрикивает Алоис, отцепив от себя руку студента. На крик из кухни выглянули два молодых человека, из-за чего Транси растерянно нахмурился, застыв в неудобной позе. — Я тебе помешал, да? — Да, Сашка, ты не вовремя. Вот, разговариваю с людьми, правда заслуживающими доверие. Тебе быстро нашлась замена, — с едким самодовольством и ядовитой надменностью вальяжно произносит Шпагин. Раньше подобные слова тринадцатилетнего Алоиса заставляли обидчиво рыдать, спрятавшись в парадной, но ныне Транси даже и не услышал, не обратил внимание на половину, что сказал Шпагин. Транси с легким сомнением скрывает лицо от выглядывающих из кухни людей и расслабляется лишь в тот момент, когда они оставляют Шпагина и Алоиса наедине. — Сходка? Что же, очень не безопасно и не осторожно. Скажи, товарищ Шпагин, а революция скоро?! — с легким воодушевлением спрашивает Алоис, тут же взглянув квадратному товарищу в квадратные глаза. — Про революцию промолчу, но хотелось бы устроить шествие в центре Петрограда, — скептичным шепотом отвечает Шпагин, шикнув на затихшего Алоиса. — К чему такому изменнику, как ты, знать про это? Алоис молчит, опустив взгляд на вычищенные ботинки. Шпагин некоторое время молча с недоверием оглядывает Транси, отмечая про себя его новоиспеченную ухоженность, более окрепшее тело, появившиеся щеки, чистую одежду и совершенно иной взгляд: более умный, более осознанный, с ноткой скромной задумчивости. С большой раздражительностью Шпагин громко подзывает Микадзе из кухни, и только заслышав его имя, Алоис радостно побежал навстречу кавказцу. Завидев уже почти родного юношу, Микадзе тоже встретил его довольно радушно, с теплыми объятиями и рукопожатиями. Оказывается, Микадзе жутко беспокоился. Оказывается, все это время он занимался поисками Транси в разных кабаках и трактирах. Алоис был весьма польщен, с восхищенными искрами взирая на своего дорогого статного, красивого товарища. Что было странно, Микадзе был оснащен теплыми одеждами и несколькими дорожными сумками. Одна из них принадлежала и самому Алоису, но в ней, кроме книги Сергея Нечаева, больше ничего не было, и эта жалкие книга и сумка были единственными вещами, что принадлежали Алоису. Когда-то. Транси, сухо на них взглянув, решил от них отказаться, оставив сей презент Шпагину на долгое хранение. Шпагин хмуро смотрит на Алоиса. — Крыса, — сухо произносит Шпагин. — И предатель. Крыса и предатель — вот вы оба кто. Мы почти добились нашей цели, цели народа…! И вдруг вы, раньше так благородно преданные нашему делу, поступаете столь оскорбительно и грязно, чертовы изменники! Как ты смеешь, товарищ Александр, так по-дурацки, так отвратительно относиться к наставлениям товарища Нечаева?! Какое это падение для тебя, подумать только! Неужто в твоей неукротимой душе потух огонь социализма, равенства и братства?! — Наверное, — с невозмутимой уверенностью отвечает Алоис, слабо нахмурившись, — я крыса. Я и вправду ухожу из твоего революционного движения, но не из-за того, что я изменник настоящего социализма, а из-за того, что я терпеть не могу тот социализм, в который его превратили люди, похожие на тебя, товарищ Шпагин! Наверное, я крыса, но только для тебя, для партии большевиков, для меньшевиков, для всех-всех, кто считает, что социализм, омытый кровью богатых людей, является чистым и благородным! Нет! Разве не мы говорим, что все люди равны? Так почему мы ненавидим имущих, пытаясь их похоронить? Разве наша цель — это коммунизм, а не социализм?! Так почему я должен терпеть твои унизительные избиения, бесчеловечные указания, задания, не имеющие ничего общего с настоящим социализмом?! Нет, товарищ Шпагин, ни единое существо не способно управлять мной! И знаешь что? Социалистический огонь во мне лишь разгорается! Я пойду на войну, коли она будет, я отдамся вечным пыткам, но ни за что я не присоединюсь к тому социализму, что придумали вы, к той кровавой революции, которую пытаетесь свершить вы! Я буду действовать по-другому: раскидывать и расклеивать листовки с социалистическими лозунгами, собирать демонстрации, но черта с два я вновь присоединюсь к намеренному убийству людей, равных мне! — Алоис, гордо топнув, показывает ошарашенному Шпагину язык. — Прощай, товарищ Шпагин. Теперь я пойду… — но не успел Алоис договорить, как вспыльчивый Шпагин вытолкнул его за дверь. — Ты глупый маленький щенок, слишком высоко задравший нос! — с гневом и яростью кричит Шпагин. — Черт возьми, как ты не понимаешь, что избавиться от аристократии и интеллигенции — единственный выход для рабочего класса, иначе у нас не получится совершить революцию! — Шпагин запнулся. В парадной повисла тишина. — Уходи отсюда, дурак. Черт с тобой и глупыми твоими мыслями! Просто запомни: никогда не смей приближаться хоть на километр ко мне, уяснил?! Иди вон! Быстро! Мстительные и разгневанные переглядывания Транси и Шпагина останавливает невозмутимый Микадзе, вышедший к Алоису. С вежливой и спокойной улыбкой, легко неся в одной руке две дорожные сумки, другой рукой кавказец приобнимает громко возмущающегося Алоиса и уводит его из парадной, а вслед им Шпагин неугомонно кричит: — Изменники! Изменники! На улице на удивление тихо и спокойно: размеренно опускались снежинки на обшарпанную мостовую, по ней же в какой-то собственной суете слонялись прохожие, угрюмо глядя себе под ноги, и Микадзе с Алоисом вздрогнули, облегченно выдохнув, расслабившись. В унисон они засмеялись. Микадзе подправляет свои усы, Алоис пинает камушек, улыбаясь. Они весьма рады, что Шпагин с ними больше не связан. Честно говоря, холерики, подобные ему, не всегда хороши в общении с людьми. Честно говоря, Шпагин и вовсе не был хорошим другом и кавалером. Честно говоря, не тратьте на таких время. Честно говоря, такие, как Шпагин, и вовсе не заслуживают траты времени на них. — Эх, Джимми, — отечески вздыхает Микадзе, — всегда я так и знал, что из тебя нечто этакое и выйдет! Молодец, — тепло улыбается кавказец, и Алоис завороженно розовеет, — ты говорил только правильные вещи, ничего более. Иди своей дорогой. Она чище других. Кстати, где же ты пропадал все эти четыре месяца? У своего отца? Боже, я каждый день из-за тебя был словно на иголках! — весело смеется Микадзе. — Да, у опекуна был, — радостно улыбается Транси, — кажется, мы даже с ним подружились, представляешь? Это здорово… Слушай, товарищ Микадзе, куда держишь путь с этими сумками? И почему Шпагин и тебя назвал изменником? Ты же… Ну, всегда чтишь сходки. Да и был тогда на сходке… Сегодняшним днем. Ты что-то неправильное сделал? — Ах, ну да… Кое-что случилось, — тут же мрачнеет в лице Микадзе. Он тяжело вздыхает, задумчиво отвернувшись от обеспокоенного Алоиса. — Я возвращаюсь на родину, на Кавказ. Алоис, это решение далеко не спонтанное… Да и так совпало, что сейчас трудно найти работу; мои сбережения оканчиваются… Семья просит меня как можно быстрее возвращаться, ибо ситуация в столице неспокойная, а я никогда не относился всерьез к своей революционной деятельности… Поезд отбывает в восемь вечера. Путь долгий, с периодическими пересадками. До Пятигорска не рукой подать, все-таки, — хмыкает Микадзе, пожав плечами. Он замечает печальные глаза Алоиса, что вполне естественно; он теряет друга. — Алоис, я тебя вовсе не бросаю! — поспешно заявляет Микадзе. — Я буду слать тебе письма, и мы как-нибудь обязательно встретимся вновь! Просто… Таковы обстоятельства, и я был бы очень рад, если бы ты меня понял. — Я остаюсь совсем один… — с грустью вытирает мокрые глаза Алоис, бормоча: — Акил Микадзе, ты же мой единственный друг! Как я вообще без тебя смогу…?! Это… Это словно какая-то шутка! — с неверием расставания, Алоис хватает Микадзе за руку, умоляюще качая головой: — Акил, ну может одумаешься, а?! Ну найдем мы тебе работу, будем работать вместе! И… И я поговорю с Клодом, — захлебывается Алоис в смятении и отчаянии одиночества, — может, он пустит тебя пожить в свою квартиру! Акил, пожалуйста, у меня же больше никого нет! — Алоис, послушай, — с снисходительным сочувствием шепчет Микадзе, мягко отпрянув от шокированного Транси, поглаживая на расстоянии вытянутой руки его бледную щеку, — на родине моего отца — абхазца, переехавшего в Пятигорск ради моей матушки и пылкой кавказской любви — говорят: «Теряющий Родину — теряет все», и я не хочу потерять свой дом, пока я могу до него добраться. Вдруг, не смогу потом? Алоис, я должен ехать. Алоис, я хочу, чтобы ты уважал мой выбор, ведь мы друзья, товарищи, так? А что за товарищи могут быть, если тянут друг друга вниз? Алоис, я даю тебе честное кавказское слово, что мы встретимся и не раз, но сейчас ты должен… Отпустить меня. Пожалуйста, — Акил приподнимает руками омытое слезами лицо Транси, — давай отпразднуем наступающий Новый год вместе этим сегодняшним днем. Алоис сдержанно кивает, а затем, не выдержав тоски скорого одиночества, потери единственного друга, молниеносно прижимается к Акилу, громко зарыдав, уткнувшись в его статную грудь. В конце-то концов, Акил иногда заменял Алоису и старшего брата, и отца, и дедушку, и иногда мать… Акил Микадзе был семьей для бродячего пса или жалкой овцы Алоиса. Пастбище Микадзе было единственным, куда бы Алоис возвращался вновь и вновь не из-за удушающей нужды, а честного желания. Прощай, Акил Микадзе, что дарил тепло и знания в самое холодное для Алоиса ненастье… *** Четыре месяца, что пережил Сиэль в своем доме, не выходя из него, показались ему настоящим Адом. Юный Фантомхайв был до того растерян, что и напуган, что и встревожен, что и потоплен в недоумении, сомнении, вопросах и недопонимании. С тех самых пор, как Сиэлю удалось изгнать из своего тела простуду, мистер Михаэлис стал наведываться в дом Фантомхайвов еще чаще и чаще, и если бы Сиэль не знал своего дружелюбного, радушного и веселого внешне, но скрытного и недоверчивого внутри своей темной души отца, то мог бы вполне уверенно утверждать, что Винсент и Себастьян стали настоящими друзьями. И если оставить некоторые многочисленные аспекты, эти мужчины и вправду выглядели крепкими друзьями; Себастьян стал хорошим собеседником для Рэйчел и прекрасным примером для подражания для Астре, однако был здесь один почти непроглядный для стороны не шибко наблюдающих подвох: Себастьян совершенно игнорировал Сиэля. Все его юношеские бессмысленные потуги выгнать из дома Михаэлиса, защитив семью от дьявольских его чар, прошли мимо его внимания, будто Фантомхайв стал опустошенным и блеклым привидением, пустым пыльным углом, что был позабыт всеми жильцами дома и оставлен себе на попечение. Себастьян игнорировал возмущенные взгляды Сиэля, его оскорбления, когда оставались они наедине, мнимые угрозы, и Сиэль забыл о том, как бояться Михаэлиса и его плутовского лица. Себастьян не был врагом для Сиэля; он был скорее бельмом, которое мешалось, но все никак не могло раствориться в пустоте прочь. Сиэль с беспомощными, но до бесконечности отчаяния принимал последние попытки выгнать Михаэлиса к черту: бил его, ходил следом, караулил у спальни, но все было без толку, и Сиэль, осознавший свое унижение перед Себастьяном, успокоился внешне, оставив его в покое, но внутренне был глубоко раздасован и взбудоражен до слепой агрессии, что для его холодного характера было интригующе странно. Бессонными ночами Сиэль проводил в своей голове, раздумывая о происходящем в доме. И подобным долгим темпом, заручившись глупым талантом наблюдения, Сиэль осознал главную причину частых визитов и своеобразных «ночевок» Себастьяна — Евгения. С этой невзрачной служанкой Себастьян был кокетлив, романтичен и очарователен, и эта невинная, невзрачная, во многом скучная и простая девушка была в недоумении, но натура ее тихая и кроткая, года ее безвольности и беспомощности в публичном доме заставляли Женю подчиняться любым флиртующим капризам Михаэлиса. Она — бывшая куртизанка — не знала, что имеет власть над собственным телом, потому, сгущаясь в красной краске смущения, терпела прикосновения Михаэлиса, проходящие по ее волосам, спине, плечам. Евгения имела возможность прибежать к Сиэлю «поплакаться», пожаловаться на непристойности и, более того, точно бы сделала это, если бы что-то не мешало ей; Сиэль имел возможности помочь Жене, отбить ее податливое тело от Себастьяна и, более того, уже набрался решимости это сделать, специальным новогодним выходным для слуг собравшись наведаться в комнату Жени, чтобы поговорить. В комнате ее не оказалось. Девушки-служанки, что жили с ней в комнате, пожимали плечами, сами недоумевая, куда бы Женя могла пропасть. Сиэль из любопытства продолжил поиски и забрел в такую глубь особняка, в которой раньше бывал от силы раза два: это был темный и пустой коридор, оснащенный несколькими дверями в подсобки, подвалы и погребы. В этом месте было очень много пыли, и Сиэль еле держался, как бы не чихнуть; исходя из темной жути, обволакивающей разум и тело, Сиэль бы и собственного чиха испугался, посему был тих и осторожен. Из одной дальней подсобки послышался юный всхлип. Сиэль насторожился, нахмурившись. Жизнь множество раз учила его, что заглядывать в приоткрытые темные двери очень опасно, но Сиэль никогда не внимал ее урокам, ныне, нахмурившись, на одних носках подходя к двери, проворно заглядывая в нее. Керосинка чуть не выпала из дрожащих рук юноши; перед ним раскрылась картина дьявольской, греховной похоти, актом насильственного сношения, каннибализма, но, судя по всему, о изнасиловании и речи не могло быть… Евгения сама хотела этого, с детства приученная отдаваться любому, кто захочет. Она с покорностью позволяла Михаэлису кусать и целовать свои белые шею и груди, высоко задирая и раскрывая белоснежные бедра навстречу хватке цепких мужских рук. Женю будто оскверняли, обливая ее вязкими лавой, смолью, тиной, оставляя черные отпечатки пальцев на ее безвольном теле. Глупая она желала отдаваться, ибо хотела невинной любви, но любовь ее учили проявлять лишь через грязное соитие. Сиэль почувствовал брезгливость, стыд, отвращение… Но сильнее всего он ощущал огорчение; Женя была единственным и последним человеком, с которым Сиэль разделял что-то общее — какую-то юную симпатию, тихую и теплую дружбу, иногда искренние разговоры и милые, но чаще всего интересные прогулки по Петрограду с целью выловить слухи о революции. Все это кануло в пропасти… Сиэль почувствовал, что Женю у него забрали, при этом самым глупым, омерзительным, грязным способом. И с целью мести это было совершено. Ради дурацкой мести! Ведь как говорил Себастьян: «Если же вы посмеете сказать своему отцу о случившемся между нами, то, клянусь, я испепелю все, что вам дорого», и он выполнил свое обещание, испепелив Женю — последнюю подругу и не очень сообразительную, но моментами особенную собеседницу Сиэля. — Юный господин! — испуганно вскрикнула Женя, резко взглянул на скрипнувшую дверь. Сиэля за ней не оказалось, ибо он ушел раньше, чем то смогли уследить бегающие глаза служанки. Зато она и Себастьян почувствовали на себе его холодное присутствие. Женя поспешно вырвалась из хватки Себастьяна, быстро натягивая на себя мятое платье. — Уверена? — напоследок спрашивает ее Михаэлис, но Женя его и не слушает. — Юный господин! — вновь оторвавшись от Себастьяна, Женя с беспомощным криком бежит вслед за уходящим Фантомхайвом. Евгения становится слепой из-за пелены едких слез, накрывших встревоженные глаза, потому на деревянном полу изредка спотыкается, сталкивается носами со слугами и служанками. Она нагоняет хваткой цепких, но дрожащих рук Сиэля лишь на выходе из продолговатого помещения с комнатами для слуг. Сиэль с напускной невозмутимостью оглядывается, рассматривая дрожащую Женю, ее распущенные спутанные пшеничные волосы, ее испуганный взгляд и омытое холодным потом лицо. Сиэль, выдержав брезгливую паузу, с пустотой в глазах отворачивается, и Евгения понимает, что глаза ее возлюбленного действительно запечатлели темную, мрачную, травмированную распутность девушки. Женя, взмолясь, припадает на хрупкие колени, совершенно забыв о гордости, достоинстве, чести — о всем том, чему ее так упорно учил Сиэль долгими прогулками в Петрограде. — Юный господин…! — по-русски сдавленно восклицает Евгения, ухватившись дрожащими руками за безвольные руки Сиэля. — Юный господин…! Я…! Я! С-согрешила, о господин…! — из встревоженных глаз девушки полилась одна жирная слеза, затем другая, а за ними — целое множество. — Согрешила, но люблю! Так л-люблю вас! Умоляю, пожалуйста…! Пожалуйста…! Ну не молчите! Ну я… Я! Меня…! Грешную простите, ну пожалуйста, господин! Ну люблю я, люблю…! Сиэль ощущает себя так же, как и в злополучном тогда; когда впервые посетил «Птичку», когда впервые пред ним упала на колени проститука — что-то распутное, но и по-детски безвинное, глупое, безвольное, бесконечно умоляющее из-за жизни игрушечной, жизни марионетки, жизни вещи… Сиэль ощущал смятение, горькую горечь и пустоту. Он знал, что дрожащая и рыдающая пред ним девушка безобразно отнята, и он готов закрыть на это глаза, но после той похотливой, бесконечно грешной, пошлой сцены Фантомхайв не уверен, что вновь сможет назвать Женю своей подругой дней одиноких. Сиэль не выкинет из своей головы шок при виде оголенного костлявого тела Евгении, совершенно не примечательного и истерзанного взрослыми прикосновениями. Ее тошнотворные вздохи и выдохи впились в уши бледного Сиэля, и ныне уши его искрами пропускали глуховой удар, когда рыдания Жени становились визгливыми и беспомощными. Не таким должен быть человеком! Не столь опущенным другими людьми… Не столь низким и грязным. И Сиэлю было больно видеть таковой свою сумасшедшую подругу, а еще больнее знать, что она не исправится даже через пять лет, через десять или тридцать лет… Женя разбита на тысяча осколков, как и многие куртизанки, и никогда не сможет вызволить себя из подобного состояния. А кто же сможет? Никто. Никому нет дела до юной бывшей проститутки. А Сиэль, будучи таким же травмированным, как она, не сможет до блеска очистить ее опороченные тело и сознание… — Женя, хватит. Оденься, расчешись, — беззлобно приказывает на плохом русском Сиэль, вырвавшись из слабой хватки служанки. — Не надо извинений, — пустым голосом говорит Фантомхайв, — ты не виновата. Ты не виновата… Сиэль уходит, не оглядываясь на Женю. Сначала он старается идти твердым шагом, но затем срывается и бежит. Добравшись до своей комнаты, Сиэль поспешно закрывает дверь на защелку, а затем на замок дрожащими руками, после чего скатывается по двери, пытаясь отдышаться. После огорчения и пустоты приходят гнев и ярость, закрывающие своими сильными руками взор, затуманивая разум. Сиэль, переставший бояться, не мог терпеть череду подобных оскорблений в сторону его и тех, кто к нему близок, потому на месть решился ответить местью, а она чаще всего холодная, острая, кровавая, глумливая, будто острозаточенный нож мясника… Пробраться на кухню и, пока повара занялись готовкой на плите, выхватить и забрать желаемый предмет не составило труда для Сиэля. Гораздо сложнее было найти того, что должен был омыться алой водой. Сиэль, прячущий за пиджаком острое кровожадное лезвие, слонялся по коридору особняка, пока случайно не выждал момента, как Себастьян зайдет в свою гостевую спальню. Сиэль тут же пробирается через щель приоткрытой двери; Себастьян оборачивается на дверной скрип. Завидев понурого Сиэля, он ненадолго отвернулся, ухмыльнувшись. Но через пару секунд позади Михаэлиса послышались быстрые шаги и совершенно неожиданный взмах юношеской проворной руки, и рефлексы Себастьяна не сразу успели среагировать, из-за чего на его правой руке оказалась достаточно глубокая свежая рана. Себастьян тут же схватил дрожащую руку Сиэля, которой он держал нож, после чего Фантомхайв догадался оказать сопротивление. Себастьян был сильнее. Повалив трясущегося Сиэля на пол, Михаэлис тут же встал, отойдя от юноши на приличное расстояние, рассматривая нож, на кончике которого пестрила кровь. Себастьян изумленно ухмыляется: — Неужто за любовницу пришли отомстить, юный Сиэль? Ну надо же, настоящий Хосе из «Кармен». Ну что за пылкая молодая любовь, полная страсти! Как жаль, что в нынешние времена совсем не модно вызывать на дуэли; так вы могли бы обойтись без неожиданного нелегального нападения, — Себастьян смеется. А затем замечает бледное, будто прозрачное, лицо Сиэля, взгляд его, пропитанный шоком. — Я совершил это безрассудство не потому, — с болью и омерзением бормочет Сиэль, приподнявшись с пола, — что она была моей возлюбленной. Я сделал это, потому что она человек. И вы… Должны либо понести наказание за совращение несовершеннолетней, либо сейчас же убраться из моего дома и больше никогда сюда не возвращаться. Я понял, — мрачно произносит Сиэль, спрятавшись лицом в руках, — что второй вариант совсем не возможен. Поэтому я… Я… Решился на это… Убить я вас точно не смогу, но покарать, ранить… Пускай я и оставил на вашем глупом теле всего царапину, я более чем доволен, что она кровоточит… — Получается, юная Евгения не ваша любовница? — с удивлением переспрашивает Себастьян. — Что же, тогда мои действия совершенно не имели смысла! — смеется он саркастично. — Ты омерзительный, Себастьян, — ядовито плюется Сиэль, устремив свои пронзительные, но пустые, искалеченные глаза в лисьи глаза Михаэлиса. Страха больше не было. Ни смятения, ни тревоги при дьявольском лице Себастьяна. Себастьян не ощущался человеком, лишь безвольной пешкой, своими глупыми и позорными поступками упавшей в ноги Сиэля. Сиэль медленно подходит к двери, а возле нее неожиданно оборачивается к Себастьяну, безукоризненно, повелительно и строго сказав, блеснув брезгливостью в глазах: — Ты должен выполнить мой приказ: отвези меня в Петроград. Сейчас же. *** Петроградский январский мороз целовал раскрасневшиеся от холода щеки Сиэля, кусал его розовый нос, принюхивающийся к терпкому зимнему воздуху. Открытая двуколка, на которой сдержанно восседал Сиэль, никак не укрывала от холода солнечного, но морозного дня, посему не окоченеть попросту не представлялось возможным; двуколкой, проезжающей по бурному Невскому проспекту, умело управлял Себастьян, и руки его оказались руками прирожденного кучера, если бы он не выбрал работу политического разведчика. На Невском проспекте почти и не было свободного места, где можно было бы остановиться: как никак, а ведь завтрашним днем Новый год, и русскими людьми ныне управляла праздничная суматоха. Сиэль наблюдательно следил за движением двуколки и вскоре холодно и повелительно, безукоризненно указал Себастьяну место, где нужно остановиться. Себастьян с усмешкой внял словам юноши. Для Михаэлиса это было прекрасной возможностью развлечься, ненадолго выпасть из собственной грязной реальности, попробовав себя в профессии, что была для него более приятна, эстетична, красива, интересна, привлекательна — профессия дворецкого. Спрыгнув с двуколки, Сиэль с недолгим пренебрежением взглянул на ухмыляющегося Себастьяна. — Куда теперь прикажете ехать, мой господин? — с иронией спрашивает Себастьян. — К черту на кулички. — Вы так яростно противились принятию русской культуры, — весело улыбается Михаэлис, находчиво вздернув бровями, — но все же используете русские фразеологизмы. — Ничего поделать не могу. Это все из-за влияний отца и окружающей среды, — хмуро отвечает Сиэль. — Что же… Последний раз, когда я должен буду посетить ваш дом, будет в середине марта. Таков мне дали приказ, исходя из тех данных, что мне удалось раздобыть. Что мне удалось раздобыть… Черт возьми, ничего дельного. Ваша дрянная семейка полна оскорбляющей мою деятельность пустоты, — Себастьян с жадностью смотрит вглядывается в возмущенный взгляд Сиэля, — а отец ваш — баран, кажется, был куда интереснее в молодости, но позже прогнулся под давящей властью его государства. Неужто меня ждет нечто подобное? Нет, ну уж нет, — смиренно прикрывает глаза Михаэлис, — меня выкинут до этого, от меня избавятся, как только я закончу свою работу… Но что хотелось заметить: только вам, юный Сиэль, удалось встряхнуть мою скуку пребывания в вашем захолустном особняке. Вы чудны. Напоминаете молодого меня. Но я был бы рад, — подмигивает Себастьян до глубины сердца оскорбленному Фантомхайву, — если вы не пойдете по той же дороге, что и я в свои шестнадцать лет. — Надеюсь, по пути к этому «моему захолустному особняку» твоя, Себастьян, двуколка перевернется к чертовой матери где-то в глуши, и ты сдохнешь в страшных муках, пока волки будут пожирать твою обездвиженную, податливую плоть. Мне наплевать на твои слова. Наплевать на все, что ты тут наговорил мне! — с недовольством вскрикивает Сиэль. — Я никогда не прощу ту грязь, которую ты оставил на мне! Никогда не прощу растление моей Зени! И черт бы с тобой, если бы ты просто выполнял свою подлую работенку, но ты ведь вздумал, что имеешь право перейти за грань дозволенного! — двуколка уезжает от Сиэля прочь, и он не стесняется кинуть в нее пару заснеженных камней, найденных у тротуара. — Никогда не прощу! И в Аду встретимся мы оба… И тогда я задушу тебя… — пытается отдышаться Сиэль. — Своими голыми руками. Сиэль не находил себе места, но знал, что затеряться в Петрограде ему будет куда приятнее, чем ходить из угла в угол в агонии дома. Закрыв руками мученическое лицо, Сиэль прождал пару минут, когда двуколка Себастьяна скроется за горизонтом, в гуще таких же двуколок и карет, спешащих в преддверии праздника. Тихими шагами Фантомхайв направился в переулок, наблюдательным взором исследуя изменившуюся за три месяца местность: теперь же вместо луж были прибранные к углам грязные сугробы, а осеннюю слякоть заменил мороз. Сброд, что обычно покоился в подобных украшенных нищетой местах, был одет немного по-другому; теплее, как того требовал климат, но не всегда позволял бюджет. И хоть Сиэль пытался себя убедить, что идет в случайном направлении, внутри себя он все же понимал, что сомнительными и кроткими шагами направляется к «Птичке». Какой цели ради…? Цели, еще не зародившейся в понимании Сиэля, но лишь готовящейся в его чувствах. Ему, оставленному всеми и вся, ему — одиночке ныне — безумно хотелось найти того, кому можно было бы выговориться. Сиэль устал вести вечный монолог. Устал преодолевать любые помехи в одиночестве. Он желал признания, он желал бесед и дискуссий. Он желал покоя и умиротворения в доверительном кругу. Сиэль желал собеседника. И собеседник у Сиэля действительно когда-то был… Но сейчас он был забытым Богом. Сейчас он был неприятным и ненавистным, однако единственным, к кому теперь может обратиться Сиэль, чтобы хоть в ком-то найти душевную отдушину, чтобы отчаяние не достигло необузданного пика, чтобы рвение Сиэля жить ради защиты своей семьи вновь запестрило благородными и отважными красками, как и когда-то в злополучном октябре. Вскоре горделивый Сиэль, не признавшись в этом до конца, начинает искать ушедшего собеседника взглядом в лицах прохожих, в лицах мимопроходящих студентов, в лицах девушек со светлыми длинными волосами. Вскоре и кабак оказывается перед лицом, и темная лестница, ведущая внутрь, теперь под ногами шагающего по ней Сиэля. Вот и душное помещение, и запах дешевого пойла, и разговоры забулдыг, и воркования бедных проституток. Сиэль, затаив дыхание, глядит на жалкое подобие барной стойки. Он видит за ней что-то схожее с желаемым объектом, но оно оказывается более ухоженно, чисто. У юноши этого волосы куда чище и короче, но шинель та же… Но шинель чище, как и брюки, и ботинки. Этот юноша, болтавший с крупной женщиной за стойкой, вдруг осматривает помещение и оборачивается ко входу. Сиэль тут же забывает дышать, встретившись взглядом с обновленным, даже переродившимся революционером, давним собеседником… Алоис набрал в весе, посему теперь выглядел приятнее. И внешность его, оказывается, яркая и привлекательная, она раскрылась совершенно по-другому, иначе, чем когда-то… Алоис тут же несдержанно вскакивает, глядя на Сиэля. И слегка неуверенным шагом направляется к вздрогнувшему Фантомхайву, вовремя догадавшемуся взять себя в руки. Транси встал напротив Сиэля. Они оба оказались крайне нелепыми дураками с сжатыми досуха мозгами. — Здравствуй. За чем ты здесь? — говорит Алоис. — Я… — хмурится Сиэль. — Я тоже, — понимающе отвечает Алоис, кротко пряча взгляд в обуви. — Ну… Как-то так совпало, что я случайно здесь оказался, ну и ты пришел тогда же… — Я не за вами пришел, знаете ли, — с той же угрюмой гримасой отвечает Сиэль. — Да ну? Тогда и я не за тобой. Повисло недолгое молчание, и завсегдатые «Птички», наблюдающие за неловкостью юношей, вдруг почти в унисон сказали о том, что Алоис впервые за эти четыре месяца посетил кабак. Да уж, вот так совпадение… Что же тогда делать? Раз жизни предлагает лимоны — надо наперекор ей есть яблоки. В случае Транси было почти так же. Но яблоки он на дух не переносил, из-за чего юноши решили освободить «Птичку» от своего тленного присутствия. У окончания лестницы их встречает убитый голубь. Они оба понимают, что должна означать эта метафора, и Алоис без капли брезгливости прячет мертвую птицу в укромное место в пространстве жилого дома, пока Сиэль с огромной брезгливостью на это взирает. Он, в отличии от Алоиса, хоронить убитых птиц особо не любил. — Прости, — спустя некоторое время говорит Транси. — Вы должны извиняться не передо мной, а перед Зиглинде, — холодно отвечает Сиэль. — Да… И я каждый день пытаюсь как-то загладить свою вину перед ней, за свой проступок… И ты тоже, пожалуйста, прости меня, — хмурится бледный Алоис, явно переступивший через свою болезненную гордость. — Ведь ты хотел что-то предпринять, а я посмел проявить насильственную силу… — Прошло довольно много времени с того момента… — вдумчиво произносит Сиэль, облокотившись о перила лестницы в кабак. — Я много думал. И я знаю, что вы вовсе не плохой человек, хоть то самое страшное событие и произошло… Здесь нет до конца вашей вины. В вашем поступке была капля хороших убеждений. Но я… — глубоко вздыхает Сиэль. — Извините, но я все равно не могу избавиться от неприязни к вам. Просто… Сегодня я потерял свою единственную подругу. Пребывание в моем доме наполнено страхом и мукой. Я совершенно не понимал, куда же податься. Выход был только один, — Сиэль мрачно поворачивается к лицу Алоиса, — и это вы. — Совсем недавно я потерял единственного друга, — понимающе улыбается Алоис. — Он уехал на Родину, ну а я отрекся от своей революционной группы, от своих товарищей, тянущих меня вниз. Я понимаю твое одиночество. Мне тоже одиноко. Хоть мои отношения с Клодом улучшились, я все равно не чувствую, что готов отдать ему свое доверие; да и он не готов к такому бремени тоже… Я тоже много думал. Тоже изменился. Тоже испытываю к тебе неприязнь, что ты даже не попытался понять меня в тот день! Но одиночество так проворно душит… Хочется поговорить. Хочется спастись в диалоге с кем-то! И единственный выход, — тяжело вздыхает Алоис, — это ты. Юноши вновь молчат, и мороз согревает их, как и блеклое зимнее солнце. Вдруг зашумели вороны на крыше. Сиэль с любопытством на них загляделся и немым выражением лица у Алоиса спросил, не убьет ли этих птиц владелец кабака. Алоис, удивленный тем, что Сиэль знает о подобных наклонностях владельца кабака, взглядом отвечает, что, быть может, убьет, коль услышит эти птичьи крики. Чтобы не стать свидетелями убийства, юноши решили убраться от кабака как можно дальше. Они плетутся на равном расстоянии друг от друга, неуверенными, тихими шагами шагая по грязной мостовой. Они заглядывают друг другу в глаза одновременно, почти в унисон выдохнув: — Давай поговорим?