Часть 1

Когда Алина попала в этот город, был сезон кабачков, арбузов и тыкв, и она душу была готова продать за упаковку дымящихся наггетсов с сыром и курицей или за огромный кусок вишнёвого пирога со взбитыми сливками. И ещё хотя бы за фрагмент чистого голубого неба или утреннего солнца. Во время жизни ей не удалось его оценить, а здесь, после смерти, было полно времени — и тёмное небо, днём меняющееся на грязно-серое, словно затянутое тучами. Иногда город так сильно наполнялся туманом, что ориентироваться приходилось только на алые огни над зданиями, да на голубую неоновую вывеску бара «Звенящий заяц». Всю свою жизнь она бегала, как этот самый звенящий заяц с вывески. Между одними и теми же серыми однотипными зданиями свежеотстроенного второпях района, в каждом из которых из всех балконов торчали кусочки корявого бетона, и пахло бетонной крошкой и пылью. С пустыря всё лето несло песок и — ровно две недели — густой медовый аромат липового цвета. Район казался Алине дырой. Бегая то с тряпкой по подъездам, то с синяками от отчима, то с выговором от бабки, то покурить с Лидой, сжимая сигарету дрожащими пальцами и размазывая дешёвую одолженную тушь по щекам, Алина не замечала яркого цветения чистяка, гроздей сирени, рассветов и закатов. Тряпка и подъезды, сунутые в раскрытую ладонь брезгливо сотки сменились на местный алкомаркет с вечными мухами, стучащими в стекло. Потом жизнь, вроде, начала налаживаться — они с Лидой срочно перевезли вещи из дома, потому что отчим совсем поехал с катушек, в комнате в красном общежитии были тараканы и иногда не было горячей воды, но зато там было тихо. После смены Алина просто приходила, валилась на грязное покрывало и лежала так, раскинув руки, в тишине. Потом ей предложили работу. Неплохую работу, в соседнем городе. Если бы только она не была так рада. Если бы она не говорила по мобильнику, когда переходила дорогу. Если бы она ответила «Нет» странному человеку, который предлагал ей пожить ещё хотя бы немного после смерти, пока она в ошеломлении стояла на переходе и смотрела на кровь, вытекающую волной из-под колёс джипа. Если бы, если бы. Вся жизнь Алины состояла из несбывшихся «если бы» и множества сбывшихся аварий. Поэтому она схватилась за предложение, как клещ хватается за живую плоть. Только вот плоть оказалась отравленной. Но, что ж поделать, так все они оказались здесь — недожившие. Не в раю, не в аду, не в перерождении — в Маруселе. Город был совсем небольшим, расположенным вдоль пыльной серой дороги, которая никуда не вела. Точнее она вела в никуда — серое гудящее нутро, похожее на плавящуюся пластмассу. Заходящие в никуда слишком далеко, падали с высоты второго этажа на один и тот же кактус в степи, пожухший и как будто искусственный. Зданий тоже было не очень много: совсем разрушенная конюшня, восемь двухэтажных жилых домов, скрипящих и наполненных песком, бар, библиотека с жёлтыми истрепавшимися книгами и единственными ходящими часами, бывшая аптека, в которой тоже почти ничего не осталось, а ещё конура, в которой жил большой жёлтый слюнявый пёс — хотя в сумерках он казался скорее серым или бежевым. В темноте его глаза тоже начинали светиться красным, как и огоньки над каждым зданием. «Это самолётные огни, — думала Алина, глядя на них каждый вечер, засыпая на кровати прямо рядом с чердачным окном. — Значит, где-то здесь есть аэропорт. Может быть, за нами кто-то прилетит и спасёт нас». Но пока прилетали только пылевые бури и завихряющиеся в темноте клоки тумана. О них больше никто не помнил. Их нигде не ждали. Лимонный тоник пах то ли морем, то ли моллюсками, а на вкус был разведённым в воде хинином с лимонной кислотой. Алина поморщилась. — Пойло фиговое, — согласился Лёша. — Зато лучше, чем ничего. Людей того же возраста в городе больше не было, поэтому все предполагали, что они с Лёшей будут спать вместе. Но не сложилось: у обоих был слишком неприятный опыт в прошлом, начинать новые отношения не хотелось даже здесь, даже для того, чтобы отвлечься. — Кроме того, оно холодное. В Маруселе всегда была одна и та же температура — 17 градусов Цельсия, хотя все градусники, которые ещё не были разбиты, показывали +36. Дед, который жил в дальнем бараке и придумывал из всего теории заговора, говорил, что эти цифры — ключ ко всему, и когда всё правда нагреется до 36 градусов, их выпустят отсюда. Однажды, как сказали Алине, он даже пытался поджечь все здания, чтобы согреть мир, но его быстро заметили, связали и избили. Кричать безумные вещи про кровь младенцев и чуму дед не перестал, но подходить к остальным уже боялся. Лёша сказал, что до Маруселя дед был богатым человеком, у него была своя сеть магазинов со свежей рыбой, жена на десять лет младше. И что дважды у него было просветление, и он кричал от ужаса и говорил всем, что его зовут Сергей Никитич. Спрашивал, может ли кто-нибудь позвонить его матери, она живёт в Самаре. Матери позвонить не могли, он впадал в панику и быстро переходил обратно на свои бредовые идеи. Подростков было много, пятеро. Детей всего двое — брат и сестра, Коля и Нина, они тоже держались от всех особо и напоминали две куклы из потерянной матрёшки, одинаковых с лица, просто Коля был выше, старше, а у Нины чуть вились серо-русые волосы. У них наверняка тоже была своя история, но дети не разговаривали ни с кем, кроме друг друга, а при остальных понимали всё с полуслова, а иногда вообще непонятно как: посредине чужой фразы разом разворачивались и уходили. Подростки сбились в банду, называли себя каждый раз разными именами. Сначала беспробудно пили и занимались сексом буквально везде и в разных комбинациях, а потом отрезвели от свободы, банду оставили, назвали себя Варавами и стали убираться. Они прибрали все дома, починили то, что можно было починить, собрались, повзрослели, стали учиться строить, создавать материалы, чинить одежду и создавать новую — в целом, эволюционировали, хотя до них никому не было дела. Варавы создали своеобразный орган власти. Если что-то шло не так, к ним всегда можно было обратиться за помощью и поддержкой. За время жизни в Маруселе никто из жителей не забеременел. Это была жизнь без жизни. Еду они не создавали — пока что. Брали из огромного подземного склада, тоже бог весть откуда взявшегося. — Мы живём в таком большом кармане зимней куртки, — сказал Лёша. — Знаешь, как забытые на остаток года вещи. Только кто его знает, может, нас и совсем забыли. — Да и можно ли про нас сказать, что мы живём, — кивнула Алина. Они чокнулись. За окном завывала пылевая буря.