Часть 1

      Чай был невкусным. Некогда любимый бергамот с апельсиновой цедрой в момент начал отдавать горечью и масляным привкусом, кипяток стал обжигать внутренности — Серёжа, шипя, побежал к крану, чтобы включить ледяную воду и сунуть язык под струю в надежде, что он не будет казаться шершавым весь следующий день. Даже утро принесло с собой почти сентябрьскую дымку: солнце, выглядывающее из-за петербургских пятиэтажек на краю города, поначалу упорно не желало пробиваться сквозь сероватую туманную завесу, но потом таки обрело боевой настрой и залило ярким светом все петербургские улочки.       Причина утренней хандры была ясна и до зубовного скрежета предсказуема: календарь издевательски сиял датой «31 августа», и хотя Сергею, студенту-магистранту, можно было со спокойной совестью отдыхать ещё полмесяца, на душе было противно от одного только осознания, что осень уже не то что маячила на горизонте, но прямо-таки в буквальном смысле стучалась в дверь и дышала прохладой. Впрочем, сегодня погода почти радовала: простуженный Петербург, привыкший к джинсовкам и кожанкам даже в теоретически тёплые сезоны, вновь раздевался, расцветал и разукрашивался в цветные рубашки, словно почуяв последнее тепло этого лета.       Из окна виднелись макушки деревьев (к счастью, пока ещё зелёные и не тронутые багрянцем) и детская площадка. Серёжа, отставив кружку, зажмурился, надеясь, что если он прислушается к доносящимся с улицы звукам, то покажется, будто сейчас июнь, каникулы в самом разгаре, а детишки изо всех сил радуются наступившему лету. К сожалению, план провалился моментально: Муравьёв с досадой хмыкнул, как только начал различать в воплях слова «уроки», «классный час» и «мама сказала собрать портфель», и отхлебнул ещё чая. Сморщился. Не спасал даже чуть подгоревший лимонный пирог трёхдневной давности, принесённый довольным Бестужевым, который внезапно решил попробовать себя в роли повара-кондитера и тут же едва не спалил кухню в общежитии.       При мысли о Мише — довольном, растрёпанном и бедовом — Серёжа почувствовал на лице первую за сегодняшний день улыбку: Бестужеву-Рюмину, кажется, даже не нужно было находиться рядом, чтобы вызывать у окружающих искреннюю радость. Может, будь он сейчас на соседнем стуле, Серёжа бы и не подумал хандрить, расстраиваться и вообще вгонять себя в предосеннюю меланхолию. Но Миши на стуле не было, а был только усаженный им же самим меховой кот странной расцветки, выигранный в призовом тире в мае, когда они на радостях рванули отмечать открытие сезона аттракционов в парк.       «Позвонить ему, что ли», — отрешённо подумал Серёжа, откусывая лимонный пирог и даже не морщась от заметной кислинки. Звонить Мише было, конечно, делом бесполезным: бестужевский мобильник жил каким-то странным, понятным одному его хозяину режимом, потому что дозвониться до него можно было лишь в одном случае из десяти, да и то — если заранее было обговорено, что ненаглядный Мишенька должен ожидать звонка. В иных же случаях Бестужев сам решал, взять ему телефон на прогулку или закинуть в дальний угол комнаты, проверить мессенджер пятьдесят раз за день или же не прикасаться к соцсетям целую неделю.       Крики на улице стали громче и, кажется, возмущённее: Сергей, чуть нахмурившись, подошёл к окну, потому что гомон в одночасье перешёл все понятия о приемлемом в спальном районе шуме и начал достигать даже сознания вылетевшего в астрал Муравьёва-Апостола.       — Да тихо вы, черти! — парень в два раза выше возящихся на карусели ребят шлёпнулся на пятую точку в центр песочницы, вытолкнутый толпой с мини-аттракциона. — Не трогаю же никого, просто покататься хотел!       Серёжа высунулся в окно чуть дальше, с любопытством соседки-сплетницы посмотрел в сторону песочницы. Секунду спустя он расхохотался в голос, ещё через секунду — приветственно помахал рукой, потому что зачинщиком беспорядков на детской площадке оказался не кто иной, как Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, нашедший себе развлечение по возрасту.       — Привет! — завопил снизу Миша, отряхиваясь и останавливаясь прямо под Серёжиными окнами. — А я к тебе!       — Да я уж вижу, — повышая голос, ответил Серёжа, перегибаясь через оконную раму чуть ли не вполовину. — Советую вам, сударь, добраться до убежища быстрее, чем до вас доберутся разъярённые мамочки.       — Бегу!       Домофон зазвонил в следующую же секунду…       С приходом Миши, как всегда казалось Серёже, вокруг начинали плавиться стёкла и разгораться огонь: таким ощутимым теплом веяло от студента-международника, к которому по неведомой причине до сих пор не подключили к всевозможным теплоэлектростанциям, чтобы обеспечить его энергией небольшой городок. Вот и сейчас: влетев в открытую дверь со скоростью метеорита, Миша едва не снёс стул с мирно сидящим котом и искрящимися глазами уставился на Серёжу, который вернулся к своему чаю — тот остыл и стал ещё менее вкусным, чем был до этого.       — Нальёшь? — поинтересовался Бестужев, глядя на мрачное лицо друга.       — Куда тебе наливать, одиннадцать утра, а ты и так уже веселее некуда, — буркнул Сергей.       — Природное, — изрёк Миша, — только природное обаяние и оптимизм. Чаю, говорю, нальёшь?       — Не налью, — тяжёлый вздох. — Ерунда это, а не чай. И травиться незачем.       Миша с интересом приподнял бровь, бесцеремонно отхлебнул чаю из муравьёвской кружки. Сергей втайне понадеялся, что, может, Миша сейчас скажет, что дело вовсе не в чае, а в том, что повсюду уже чувствуется привкус осени, что природа засыпает, да и вообще… Тогда, возможно, стало бы легче, что не одного его внезапно унесло в сторону меланхолии.       Вместо этого Миша вполне определённым и не вполне цензурным словом обозвался в сторону едва не вышедшего из берегов напитка, отчего Серёжа опешил, и демонстративно отвернулся к плите.       — Потому что заваривать надо не бурду из пакетиков, а нормальный напиток, — пробубнил Мишель, в момент заставляя кухню ходить ходуном. Огонь весело затрещал под сияющим металлическими боками чайником, шкаф захлопал дверцами (Серёже порой казалось, что Миша знает его кухню и наличие продуктов лучше, чем он сам), в заварник посыпались завихрения чаинок. — Лимон есть? Есть, на той неделе приносил… и мята нужна. Апостол, дай мне мяту.       Серёжа, несколько растерявшись от такого напора — Бестужев опёрся руками о стол по обе стороны от сидящего Муравьёва, — кивнул головой в сторону неприметной жестяной коробки на краю столешницы. Стоило отдать должное: Миша, выросший под Нижним Новгородом и с детства постигающий искусство сбора ингредиентов для самого вкусного в мире чая, равных себе не имел, а потому Серёжа каждый раз с замиранием сердца наблюдал, как этот сказочник вихрем носится по кухне и с трогательной любовью скидывает всё необходимое (и порой, на первый взгляд, несочетаемое) в заварник.       — А теперь рассказывай, в честь чего мрачная мина, — потребовал Миша, когда травы и порезанный лимон оказались залиты кипятком и теперь ожидали своего часа, чтобы порадовать незадачливых студентов.       Серёжа горестно вздохнул, неопределённо помахивая рукой и кивая в сторону календаря.       — Так… Лето заканчивается.       Миша приподнял бровь. Покачал ногой, обутой в носок в цветную полоску. Выглянул в окно, скептически разыскивая признаки надвигающейся осени.       — Ты, наверное, сейчас думаешь, мол, лето пролетело, как будто и не было, а ведь столько планов, столько задумок, да?       От такой неожиданности и проницательности Серёжа растерялся: о способности Миши читать мысли как по бумажке он не догадывался. Жалеть ему, по правде говоря, было не о чем: будучи человеком достаточно организованным, он ни в коей степени не мог обвинить себя в пресловутой непродуктивности или потерянном времени, однако сейчас, как и обычно в конце августа, казалось, словно можно было сделать больше, успеть что-нибудь ещё, вечером сгонять в парк, а не сидеть дома с книжкой, в середине июля стоило согласиться на Пашину авантюру — махнуть куда-то под Астрахань на рыбалку, хотя к рыбалке Серёжа отродясь тёплых чувств не питал. Зато вместо Астрахани, палаток и кровососущих монстров Сергей помчался с Мишей на фестиваль красок…       — Не думаю, — вздохнул Серёжа. — Ну, то есть думаю, но не так трагично. Я просто…       — Загнался, — подтвердил Миша, обнимая кота. — Именно. В твоём характере.       — Ага.       — Да.       Помолчали. Чайник возмущённо щёлкнул, заставляя обоих синхронно обернуться и проверить, выключили ли они огонь. Крики на улице не затихали, добавился стрёкот допотопного самоката.       — Ты в эти выходные занят? — неожиданно спросил Мишель, тыкая ногой в ничего не подозревающего Серёжу.       — Я-то нет, но ты, насколько я помню, собирался идти в библиотеку и набирать учебники, пока все не расхватали с началом новых дисциплин.       — Подождёт, — решительно сказал Бестужев. — Помнишь, мы с тобой хотели на Коркинское озеро, но тогда полил дождь?       Серёжа удивлённо воззрился на Мишеля — с выгоревшими прядями, бронзовыми скулами, светло-карими, словно напитавшимися солнцем глазами. Несостоявшееся купание он отлично помнил, но лезть в воду в Ленинградской области в сентябре было чем-то из области фантастики. Сейчас, впрочем, так и подмывало сказать «да», потому что отказать такому летнему и горячему Мише было попросту невозможно.       — Ну помню, — Серёжа, сам того не подозревая, расплылся в улыбке. Он начинал понимать, к чему клонит Миша.       — Значит, едем, — бодро возвестил Бестужев. — Тем более что у тебя ещё каникулы. Прыгнем, значит, на электричку и доедем… может, даже с палаткой, а? Или нет, давай лучше без палатки, но всю ночь будем гулять по сосновому лесу, а утром махнём обратно. Или даже ночью махнём обратно, так даже интереснее. Ты когда-нибудь ездил ночной электричкой?       Слушать весёлую Мишину болтовню Серёже нравилось: в какой-то момент Мишель, казалось, начинал забывать, что говорит вслух, и просто трещал без умолку, выливая поток мыслей на благодарного слушателя в лице Муравьёва-Апостола, даже не думающего прерывать его. Потом, правда, спохватывался: извинялся (за что Серёжа не единожды порывался отвесить ему подзатыльник, вот ещё передо мной ты только не извинялся!..) и начинал говорить более толково, чтобы Сергей мог понять его задумку тоже. Потом, правда, даже объяснения стали не нужны — Муравьёв научился схватывать сумасбродные идеи сразу.       — Так вот, — воодушевлённо продолжал Миша, — погоду обещают хорошую, значит, гуляем… а потом знаешь что?       — Что? — затаив дыхание, спросил Серёжа.       — А потом, — таинственно понижая голос, произнёс Мишель, — когда листья станут жёлтыми и оранжевыми, а Финский залив смешается с горизонтом, и будет не разобрать, где начинается небо, мы придумаем себе сказку…       Серёжа закрыл глаза, пытаясь представить себе, каково это — когда леди Осень вступает в свои законные права, наследуя летний престол. Юная рыжая девушка в ярком пальто, стучащая каблучками — каплями дождя — по улицам, бегущая по городу, раскрашивающая серый Петербург в разные тона, роняющая тайны и сказки то здесь, то там. Мишель предлагает похитить одну из них, выпавшую из плетёной корзинки с запахом яблок? Что ж, пусть будет так.       — Мы придумаем, будто Осень выбрала себе любимый напиток в одной из кофеен города, — зашептал Миша, перекрывая и ворчание чайника, и гул улицы. — Но она не сказала, какой, а лишь загадала, будто бы тот, кто разгадает её загадку, сумеет сохранить тепло в сердце до самой весны… и мы будем пробовать все эти тыквенные латте, пряничные капучино, апельсиновые рафы, вдруг она полюбила что-то из них? А когда найдём, это будет означать, что мы подружились с Осенью, а она взамен подарила нам свою сказку на все холода вперёд. Здорово, да?       — Ага…       Серёжа молчал, заговорщицки склонившись к Мишиной голове, и улыбался. Фантазёр Мишель, неуёмный искатель приключений, сказочник и волшебник, с которым они познакомились ветренным февралём, пережили весну и лето, обещал теперь осеннюю сказку, аромат кофеен и поиск приключений, чтобы жизнь — казалось бы, такая простая, но вместе с тем жутко непонятная штука — казалась куда интереснее, чем мог выдумать себе сам Сергей.       А пока…       Пока на календаре было лето, а прогноз — в кои-то веки наверняка и не думающий лгать — обещал впереди целых две недели совсем августовского тепла.       Миша залил наконец настоявшийся чай в две кружки, одну — с белыми лепестками ромашек — поставил перед Серёжей, едва заметно подмигивая и, кажется, высыпая в кружку сноп задорных искорок.       — Ты, кажется, хотел чаю? Держи. Самый летний, что смог добыть.       Некогда любимый, но с утра отдающий горечью бергамот, приправленный мятой, чабрецом и лимоном, теперь — в лучах полуденного солнца на маленькой кухоньке, в свете мягкой Мишиной улыбки, в нотах затихающей летней мелодии — вдруг заиграл новыми красками.