Он пришёл расслабиться и забрать Клауса

      — Ты? — Клаус морщится от голубой, до боли знакомой вспышки, которую никто не замечает в клубе.       Огни подсветки плещутся в стаканах и на людях.       — Да. Привет, — Пять отбирает выпивку Клауса и морщится — патока из сахара практически крошится на зубах. — Дерьмо.       Клаус угадывает эти нотки в голосе и глазах. Такие же были у Лютера, когда он пошёл прожигать жизнь. Кажется, Пять решил, что заебался по полной и больше не хочет тратить на это время. В усах застревает грустная ухмылка от знания — в тишине мысли крепчают, как мороз. Их необходимо забивать делами, а на пике ада можно и развлечься, убивая мозг и нервные соединения напрочь. Суперкар всё равно мчит на реактивном к обрыву. Пять в пять глотков, как обычно не растягивая, глушит заказанный виски, а в на перепонках плесенью расцветают басы музыки (Пять бы так не назвал эти шумы), вместе с початками кукурузы на вкусовых рецепторах. Мысли прерываются громкостью клуба, затыкаются на третий стакан, и Пять вроде как уже и не сильно хочет быстро забрать Клауса из клуба. И вроде вон та брюнетка в нежно голубой футболке за столиком у стены меняет бёдра, смотря в глаза.       Её ляжки трутся и белеют из-под шорт в пагубной темноте. Она болтает ногой, перекинутой через коленку, а на подошве белых сниккерсов ни пятнышка. Пять в такт проводит по зубам кончиком языка, ставит тумблер и идёт к этим ягодицам, которые наверняка вспотели на кожаном диване. Этой брюнетке необходимо начать танцевать с ним. Он упирает взгляд в чей-то бокал с синим неоновым коктейлем, подбирает его для неё, маневрирует мимо парочек, прыгающих девушек, которые располосывают волосами на лоскуты лицо. Отголоском разума лижет осознание, что он решил с нихуя всё это. Затеял потому, что что? Что ему нужно было в этом клубе, кроме Клауса? Тот разве не мог вернуться на своих четвереньках? Всё это не имеет причин. Да и когда ему требовалась причина для лёгкой игры в твистор ночью?       Пять проходит и незаметно пьяно подставляет ладони под задницы в коротких юбках, жмущихся к нему. Они не замечают ничего. И Пять понимает теперь, зачем затеял это. Те ягодицы лучше этих. Практически вылезла из его фантазий. А нужны ли ещё причины, чтобы влюбиться на пару часов? И ему теперь, после всего пережитого, вообще не нужна другая любовь, кроме этой. Не хотелось окунаться в другого человека. Не хотелось выслушивать чужие проблемы, заканчивающиеся бытовым «помоги и утешь». Потому что для Пять проблемы этих людей вокруг не стоят ни гроша. Ему надоело спасать мир.       Нет сил спасать себя.       Плеча касается рука, кажется, Клауса. Он на немом языке просит остановиться и не делать хуже, забивая дырку в сердце ржавыми гвоздями. Клаус становится моралистом совершенно не вовремя. Для всех, избегая свою персону. И Пять всё равно на эти бессмысленные слабые потуги спасателя, вернуть его в светлый разум только из-за прогнившей крыши, а не под утро с новой пощёчиной и расцарапанными плечами. И виски уже начинает немного холодить черепушку изнутри, и Пять легко её сбрасывает, хлопая чуть сильнее, чем до него доходит. Клаус морщится, хватаясь за запястье. Его зрачки полощет яркий свет — Пять нет. Он там, за столиком, напротив брюнетки, которая без интереса наклоняет голову на бок. Спрашивает взглядом о секрете фокуса, поднимая бровь. Скользит взглядом по татуировке зонтика поверх вен и сухожилий на худой руке. Снисходительно хмыкает, полу-живо, дёргая уголком губ в смешке, испускает последнюю энергию счастья.       И только сейчас Пять понимает — он выбрал не расслабление на вечерок.       Пять собирает брови и уже думает о том, что не сможет заплатить деньгами. Этому суккубу нужно эмоции, вывернуть наизнанку и исцарапать внутренности. Пять ведёт взглядом по столу, где расставлены в каком-то невообразимом ровном педантичном порядке бутылки, и понимает — сюда пришли напиться, а не выпить и повеселиться. Может, она не заметит, как он улизнёт и заменит себя Клаусом? Пять банально не хватит на чужое нытьё. Он уже встаёт, когда его хватают за рубашку на талии и тянут на себя. Оборачивается, когда его руку перехватывают и ныряют с ней под ткань футболки, кладут на рюшки лифчика. Под пушапом нежно, совсем неслышно надрывно бьётся сердце, совершенно расходясь с копией его кошачьей озорной ухмылки на лице.       Чёрные зрачки ловят его в западню «а вдруг он поспешил с выводами?», пока они стоят так, и никто не замечает их. В секунду обоюдного моментально-ментального решения они касаются губами друг друга. Пять следит, как её длинные ресницы схлопывают чёрные дыры за собой, как она приопускает голову, чтобы не путаться носами. Становится меньше под ним. Чувствует, как она ведёт языком по его губам, заигрывая и спрашивая «передумал?»; и Пять слышит телепатически совершенно другого человека. Пьяно решает, что она пришла с друзьями, уже уединившимися, расставляла чужие бутылки от скуки. Попивала коктейли и ждала такого же, как Пять и она. Такую же одиночную попытку сблизиться, ложь на ночь, что это навсегда. Вот этот жаркий поцелуй, который она размазывает по нему, прикусывает, чтобы не потерять, но теряется сама, уходя на скулу и подбородок, сжимая его пальцы у себя на груди.       Но Пять необоснованно, интуицией затылка, по которому через лопатки это осознание скатывается заледеневшим лимоном, судит, что она не заставит его узнавать её. И он отбрасывает её подсказки, маскируется под нормального в ответ, пробираясь большим пальцем к соску. Ведь без подкладки поместилась бы ровно в руку, это тоже один из его пунктов после идеальной, на его вкус, задницы. И сердце раньше времени расслабляется, распаривается от этого ощущения, и он льнёт ближе пахом, не даёт ей инстинктивно отстраниться рукой на талии и сминает кожу под свободной футболкой из хлопковой дорогой ткани. Как и сулили ляшки, узкая талия упругая. Брюнетка усмехается и наигранно стонет-возмущается в рот, Пять, кажется, переборщил с силой.       Её пальчики шагают, как по луне, по его груди, нащупывают мускулистую почву, обследуют тело и проезжают дорожным катком по плечам, заземляя и отдавая себя ему и гравитации, чтобы зарыться в волосах, углубляя поцелуй, прижимая ближе. Она намеривается сделать круг по его зубам языком, но тот перехватывают и закручивают, показывая, что ему не нравится такая неподвластная инициатива. Отчётливым бризом её дыхание холодит горло можжевельником, мятой и апельсином. И когда он отпускает, её губы хватаются за язык и посасывая проходятся до кончика. Улыбка разрезает тонким ножом её лицо, а в глазах стоят фиолетовые от огней слёзы и чуть больше, чем острая боль.       Пять облажался. Это определённо её бутылки. Она определённо приехала забыться и, возможно, выложить первому встречному свою вину. Пять не привык трахать и зализывать раны. Ему не промоют мозг словами, ему не дадут лёгкий выстрел эмоций. Его душу станут оттирать от грязи слезами и чужими проблемами. Он не хочет слякоти, поэтому отталкивает девушку и рвётся к выходу.       — Ну и скорострел, — дрожит Клаус на улице, пока пытается докурить пыльную сигарету.       Похоже, её он уже уронил на асфальт. Под тату на руке расцветает бардовый синяк.       — Сразу видно, что она с ебанцой, мне такие не нравятся. Тебя напоминают.       — Может, тогда твой друг составит мне компанию, — звучит сзади хриплый голос.       Пять оборачивается и следит взглядом, как брюнетка нетвёрдой рукой пытается достать явно не дешёвый портсигар. А потом видит, как в эти неловкие пьяные потуги вмешивается ещё одна огромная рука. Клаус достаёт чёрную длинную сигарету, не касаясь фильтра, подносит к её рту. Она ловит белоснежными зубами с отливом неоновой розовой вывески, а левая алеющая щека снова режется стелочкой ухмылки. Колёсико пластмассовой зажигалки щёлкает, а девушка кивает ему в благодарность плечами с накинутой белой кожанкой.       — Так что на счёт предложения? — она выдыхает, а Клаус молчит. — Малыш был порезвее, поэтому я пока оставлю тебе номер, позвони.       Девушка суёт портсигар в худую загорелую руку с зажигалкой, шагает к подъезжающей машине, стряхивает пепел и садится задом на пассажирское сидение. Ждёт, скидывает плечами куртку и бросает сумочку на соседнее, но Клаус глупо смотрит на неё, а Пять уже просто не может задеть свою гордость и прибежать. Она перекладывает сигарету в другую руку, хлопает дверью, но в открывшемся окне всё ещё видно освещённый дорогой светлый кожаный салон, её безвкусное лицо уже без намёка на весёлость и слёзы. Она стряхивает пепел в пепельницу на подлокотнике, откидывается на спинку затылком, и машина с рыком уезжает с парковки.       Клаус открывает портсигар и видит прижатую скрепкой салфетку.       Кажется, ни девушка, ни Пять не получили этой ночью желаемого.