Сотый раз в первый класс

      Телефон показывает время. Полдевятого. Полчаса до занятий. В одной руке смартфон, в другой кружка с какао. Я сижу на кухне и смотрю на кота. Чёрный дьявол счастливо валяется на подоконнике и смотрит на меня жёлтыми глазами, словно говорит: "Да сдалась тебе эта школа! Останься, пойди поиграй, посмотри видосики, поваляйся. Всё равно оно тебе не надо!". Конечно, не надо, а приходится. Вот уж дурацкое слово "надо", подаваемое взрослыми с ранних лет. "Надо — значит делай. Надо слушаться старших, надо делать домашнее задание, надо не прогуливать школу. Что значит не хочешь? Хочу при себе оставь, вот вырастишь — делай, что хочешь!". Вообще, слово "хочу" — это слово взрослого человека, а не вот эти глупости.       И всё же надо идти. Я вздыхаю, встаю и хватаю чёрный школьный пиджак. Ох уж эта официальность, этот дресс-код, который не нужен никому кроме её директорского величия. Дескать, надо держать планку. Стиль. Мода. Показатель, какая мы важная школа в нашем городе. А ведь попробуй не надень, так она же поймает, будет с заумным видом запугивать, что родителей вызовет. Или с уроков выгонит, а то вовсе из школы, чтобы не позорил. Ох, сколько лет ношу эту злосчастную форму, стараясь не обращать внимания на одноклассников, что относятся к этому менее ответственно. Как назло никто не попадается ей, а до меня докапывается. То на штанах складки, то на рубашке свет не сошёлся. А может и вправду, хрен с ним? Немаленький уже, пусть ругает сколько хочет. Мне не в первой! Не помнит она, кто в пятом классе воодушевил всех не делать домашнюю работу по математике, пока учительница не будет относиться к нам по-человечески! Ох, и скандалов было! И родители приезжали, оторванные от работы, недовольные и бурчащие. И совет учителей возмущался. А как отличники злились, благодать! Вот она, моя школьная революция допубертатного возраста. Такая глупость, а горжусь! Ладно, пиджак наброшу и хватит. Пусть на том будет благодарна.       — Будь осторожен! — доносится голос из спальни. — Аккуратнее на дороге! Мы тебя любим и ждём!       — Обязательно, — на мне играет искренняя улыбка. Я закрываю дверь, поглядывая на кольцо, что несколько лет не сходит с моего пальца. Кто бы знал, что жениться будет лучшим решением в жизни? Ещё в совершеннолетие себе пообещал, что стану холостяком, независимым и гордым, не признающим никакого навязанного матриархата, кредитов и ипотеку. Но у судьбы другие планы были, впрочем отличались они не сильно. В жизни ничего не поменялось, разве что теперь есть кто тебя ждёт и любит, а ты заботишься о человеке. И никаких "бабских" просьб и скандалов, интриг и измен. Глупости эти не для думающих людей, которые с полуслова друг друга понимают. Настоящая жизнь свободного человека.       Если бы это можно было назвать свободой.       За десять минут я стою на пороге школы. Родной, любимой до тошноты. Снова сделан ремонт. Новая краска на стене, облагороженный подъезд из мрамора, а внутри всё также гадко. Пыль, грязь, галдёж, тела, снующие туда и сюда, сквозняк, кашель, визг. Хорошо хоть в гардеробную не надо, смотреть на бывшее бомбоубежище, щуриться из-за резкого зелёного света, пока вешаешь куртку на крючок чего-то отдалённого похожего на вешалку. Сразу иду в класс, проходя мимо охранника, залипающего в телефон. Служит и защищает, как же! Зато домофон стоит, чтобы во время уроков не впускать кого не надо. У нас же всё по современному, мы же элитная школа. Даже трёхзначный номер сменили. Теперь мы Школа Номер 5! Звучит-то как гордо! Пять это же как Один, только перед нами стоят ещё четыре каких-то там школы. Всегда считал глупостью и мещанством менять номера. Да и чем не угодили директрисе три семёрки? Отвлекаясь от мыслей, вхожу в класс и сразу слабо морщусь. Эта картина становится все более гротескной и смешной с каждым разом. И ведь было бы смешно, не будь так грустно!        За партами сидят — нет, не здоровые лбы — люди. Взрослые люди, такие же как я. Кто состоятельный и чего-то уже добился, кто так и не слез с родительской шеи. Сидят, о чём-то переговариваются. Третья Вьетнамская, столкновение спутника, очередное переиздание Skyrim, новая песня какого-то рэпера, что умер два дня назад. Поближе к учительнице сидят отличники. Молчат, смотрят в книжки, что-то штудируют, записывают. А лица у всех важные-важные, будто врачами стали, жизни спасают. Но врачей тут нет — их с работы не отпустят. Счастливчики. Людей в классе мало, ведь кто-то давно уехал в другой город, подальше от дурацкого закона. А кто-то просто не пришёл. Им же хуже, как все считают.       — Ну здарова. Чо как? — спрашиваю я, подсаживаюсь к главным болтунам класса. Они возбуждённо жмут мне руки, улыбаются. Эх, помню их ещё пацанами. Ни черта не изменились. Ничего не меняется. Ни школа, ни люди. Ни-хре-на. Только внутри меня что-то умирает с каждым разом, когда прихожу в класс.       — О, дарова! Готов к контрольной? — спрашивает меня Саня, главный оболтус, шутила и довольно приятный парнишка. Хотя в свои двадцать пять он уже давно не парнишка, а Александр С., старший продавец-консультант.       — В смысле? — спрашиваю я. — Опять что ль? Вчера же был диктант.       — Ууууу! — начал Саня. Остальные за ним подхватили. — Попал ты! Стихи надо рассказывать. У нас русский и литературу совместили. Всё, счас тебя будут, — Саня сделал вполне очевидный жест пальцами, связанный с деторождением. — Без смазки!       — Ой, а ты не попал? — смеётся Миша. — Сам-то нихрена не знаешь! Опять будешь ржать у доски. Будешь пересдавать пять раз, пока очко не станет размером с дверную ручку.       — Слышь, у мамки твоей с дверную ручку! Кулаком ей водил туда-сюда, туда-сюда! — Саня выбросил руку вперёд несколько раз, имитируя резкое и грубое проникновение.       — Эээ, маму нэ трожжь, эээ! — попытался изобразить акцент жителя кавказских гор Миша, стараясь не рассмеяться, но не смог.       Я тоже рассмеялся. На самом деле меня всегда успокаивали эти до ужаса заезженные и дурацкие шутки, которые уже давно всем надоели. Лет эдак ещё пятнадцать назад. Было что-то в этом успокаивающее, приятное. Та рутина, которая вроде бы уже надоела, а всё же в ней есть свои плюсы. Общение, неплохая компания, можно было чувствовать себя важным механизмом в большой машине общества. Так казалось только на первый взгляд. Так я пытался внушить себе, как делал это все годы в школе.       — Та-а-а-а-ак! — потирает ладошки Клавдия Павловна, учительница русского языка и литературы, наш бессмертный школьный руководитель, вечная недовольная жизнью, погодой и нами. Нами в большей степени, так как, согласно негласному кодексу, предыдущий класс всегда был лучше. — Как "много" у нас людей! — пожилая женщина не встала со своего стола, ехидно оглядывая класс. — А где они? Где Андрей, наш главный поэт? В школе уже пять лет не появлялся.       — Он на работе, — раздался басистый голос из класса.       Клавдия Павловна пожала плечами, посмотрела на стол и хмыкнула:       — На работе. Я вот тоже на работе. И что? Позволяю себе не приходить на занятия? Что это за поведение? Что вы за дети такие?       Эта фраза "дети" вызвала у меня кислый привкус во рту. Пренебрежительное отношение к тем, кто младше — вот он залог авторитета в наши дни. Всегда дело в возрасте, никуда от этого не деться. Стань ты хоть лауреатом нобелевской премии, директором крупного предпринимательства, отцом восьмерых детей — не поможет. Они всегда будут кривиться в ехидной усмешке самодовольства. Возраст на их стороне и они никогда не постесняются этого подчеркнуть. Ты младше, а значит хуже. Всегда.       — Ладно, а где эта егоза Кристина? — усталым голосом спросила Клавдия Павловна. — Она ещё мне не переписала контрольную по склонениям. И сочинений пять штук не сдала! Мне ради неё на лето оставаться?! Не буду, — резко помахала головой учительница.       — Она второго ребёнка рожает, — вновь раздался голос. — Мы уже звонили, поздравляли. Ещё один мальчик.       — Ишь ты. Все ко мне пойдут, — довольно улыбнулась Клавдия Павловна, предчувствуя скорую месть над самой нелюбимой ученицей. — Правда надо ли оно мне, сидеть вот с вашими детьми? Вот оно мне надо?! Не надо! — возмутилась она, посмотрев на нас. — Когда вы уже о других будете думать? Дети! — вздохнула она, снимая очки. — Вот для вас я...       Сил слушать не было. Я толкнул Мишу в плечо локтем, переходя на шёпот. Пусть "русичка" визжит себе сколько угодно. Если за предыдущие десять лет она не поменялась, то и следующие десять уж точно. Всё-то для неё не так, везде плохо, а она одна святая. Ужас какой, что поделать?       — Как там дела на работе? — шёпотом спросил я.       — Да, нормально. Батя помог устроиться. Машину вот взял, какую хотел.       — Красавчик, — киваю я. — А что с Рустамом? Говорят уехал в Малайзию или ещё куда на юг.       — Ага, — с грустью сказал Миша. — Сначала в столицу перебрался, там работал каким-то руководителем. Теперь уехал в Таиланд. Слышал, что у нас повсюду хотят продлить систему образования, вот он решил не оставаться.       — Лол, до пенсии успеем насидеться, — шепнул Саня. — Пока ссаться под себя не начнём, и на коляске заезжать не будем. А Клава ещё будет жива, подключена к машине и голосом Вейдера такая: "Миша! Пххх! Расскажи сочинение! Пхххх! Я твоих детей переведу на тёмную сторону, пххх!"       — А вот и первый доброволец! — Клавдия Павловна постучала по парте, наслаждаясь каждым стуком, словно судья, вынесщий смертельный приговор. — Ну, Александр. Вставай. Выходи. И расскажи-ка нам стих.       — Оооо, Саня-я-я-я-я, — Миша закрыл лицо руками. — Кого-то опять оставят после уроков. Лох!       — А может Миша расскажет? — невозмутимо спросил Саня, вызывая улыбки в классе. — Он просто хотел с утра. Говорит: "Саня! Выйдешь раньше меня, я тебя...", — и погрозил пальцем в воздухе. — Так что, Клавдия Павловна, не смею мешать другу.       — Ты больной? — прохрипел Миша. — Ты ваще дурак?       — До Миши ещё дойдём, — Клавдия Павловна выпрямилась на спинке кресла. Ох уж это кресло, чего оно только не повидало? Моё взросление, уж точно. Драки, метание пеналов, полёты рюкзаков в окно. А сколько раз было сломано, не сосчитать. Раза три скидывались на новое кресло, но упрямая учительница и слышать ничего не хотела. — Саша! Быстро! — скомандовала учительница. Саня быстренько вышел к доске, спрятал руки за джинсы. Потом положил руки на пах, присел, сделал громкий вздох, аки учитель единоборств. Я старался не рассмеяться. Такие старые тупые шутки всегда вызывали у меня приступ смеха. — Ну? — спросила Клавдия Павловна. — И что? Учил?       — Ну, я читал! — улыбнулся Саня. — Там так начинается: "Во глубине сибирских руд...".       — Саша, что ты рассказываешь? — вздохнула Клавдия Павловна. — Опять за своё? Я же говорила про поэтов серебряного века.       — А-а-а-а, эти мужики! — хлопнул себя по лбу Саня. В классе посмеялись и я рассмеялся тоже. — А я чот, Клавдия Павловна, перепутал их!       — Садись, — вздохнула учительница. — Двойка. Будешь пересдавать.       — Хорошо, — говорит Саша.       И Саня довольный пошёл к парте, сияя победной улыбкой. Конечно не будет. Опять закончит второй последний год без троек, несмотря на прогулы и поведение. Когда твой дедушка учитель в школе — можно вообще не беспокоиться об оценках. Тебя всяко отмажут, будь хоть пятнадцатилетним пацаном, хоть двадцатипятилетним мужиком.       А урок продолжался. Сначала выходили отличники, которые с круглыми глазами и трясущимися ногами, читали стихи, словно от этого их жизнь зависела. Мальчики в штанах, девочки в длинных юбках. Да, именно девочки и мальчики. Мужчинами и женщинами нас тут не назовёшь, когда все боятся выговора учителя, очередной двойки или фразы: "Вот позвоню родителям!". К последней у меня иммунитет выработался за последние два года. А с отличниками интереснее. Вот Василий рассказал, а говорит до сих пор с трудом, коверкая и проглатывая звуки. Какой-то там важный дядька на производстве, управляет людьми, а к логопеду так и не сходил. Пятерку получил и сел. Достал смартфон и смотрит отчёт. С девочками веселее. Настя, главная умница класса, решила за восемнадцать лет пойти против правил. Нет, стих рассказала, да ещё как! С выражением, со страстью, без сучка, без задоринки. А потом начался кошмар.       — Настя, а это что такое? — спрашивает Клавдия Павловна, показывая на её ногти. — Что это за хищные когти?       Длинные розовые ногти и школа были опасным химическим соединением. Стоило добавить косой взгляд учителя и начинался эмоциональный взрыв.       — Так это... на свидание сегодня иду, — отвечает Настя. А голос уже дрожит. Привыкла девушка, что за такими вопросами следует "наказание".       — Вот на свидание с когтями ходить и будешь! А мне выговоры от директора не нужны. Садись, четыре!       Для Насти это прозвучало как смертельный приговор. Клавдия Павловна уже приготовилась поставить оценку в журнал, как рука Насти накрыла лист, защищая свой идеальный ряд оценок от роковой цифры.       — Не ставьте! — со слезами на глазах умоляла Настя. — Не ставьте, пожалуйста!       — Настя-а-а-а, — невозмутимо взывала к ней Клавдия Павловна. — Настя-а-а-а-а, возьми себя в руки.       А на лице хитрая и довольная улыбка. За десять лет троечники только ещё пофигичнее относятся к учебе и оценкам, а отличники, наоборот, состоявшиеся, набравшие целую папку из красных дипломов, трясутся за оценки больше, чем за свою жизнь. И кто виноват, что их такими воспитали? Кто ответственен за бессонные ночи, подорванную психику и нелепые попытки в социум в свои двадцать, когда другие уже думают о детях? Хотя какие, к чёртовой матери, дети? Не в то время живём, когда цифра в паспорте означает твоё нынешний "статус". Кто-то и в тридцать, и в сорок ведёт себя как дитё малое, и ничего. Все живут как хотят, как сердцу хочется. Пытаются в своё маленькое "хочу". Поэтому и проходят повторное обучение, чтобы было не "хочу", а "надо". Как у взрослых, чтобы это "хочу" само собой появилось. Вот и Насте надо, чтобы везде были пятёрки. Она сидит за партой и рыдает, пока Клавдия Павловна фыркает про себя, будто это её обидели.       — К доске пойдёт... О! Точно!       Клавдия Павловна называет мою фамилию. Я встаю. Выхожу. Звенит звонок. Все встают, громко кряхтя и вздыхая, потягиваются. Кто с красными лицами, кто с пузиком, наращенным на работе. Саня и Миша вскакивают и несутся, сбивая учебники у соседки Насти, Кати.       — Придурки! — кричит она им вслед. — Да я на вас заяву накатаю!       И ведь может, муж-то в полиции работает. Интересно, как они относятся к такой новой системе образования? Хотя и им повезло, никто их с работы не заберёт делать доклад по биологии.       — Повезло тебе, — хмыкает Клавдия Павловна в мою сторону. — Но на другом уроке ты всё расскажешь! Ты мне ещё должен...       — До свидания, Клавдия Павловна! — с ядом говорю я и покидаю класс, идя за Мишей и Саней. У меня не так много друзей в школе. Кто-то ещё в начальных классах ушёл, кто с девятого ушёл в "шарагу". Им хорошо, школа от них отстала. Надо было тоже уходить, а не писать это проклятое ЕГЭ. И всё чего ради? Чтобы через десять лет писать Повторный Единый Государственный Экзамен. ПЕГЭ. Какой только херни не придумают наши люди, лишь бы усложнить жизнь себе и другим.       В коридоре начинается беготня. Младшие классы, средние, старшие, средние старшие и старшие старшие — всё смешалось в одну кучу. И ведь надо успеть, так как руководство школы решило поменять часы перемен с пяти минут до четырёх тридцати. А то нечего людям драгоценное время терять, учиться надо. Вот и лети с первого этажа на третий, с одного конца коридора на другой. Дави, наступай по голове, списывай и ешь — всё одновременно. Успевай, делай, сдавай, поступай заново. Бесконечный круговорот в жутком школьном мире. Так я думал об этом, фыркая себе под нос, расстроенный, что упустил Саню и Мишу, как не заметил, что наткнулся на директрису.       — О, какая шевелюра! — восклицает она. — И штаны какие модные! И что это за рубашка? — женщина вчитывается. — Чёрный шабаш? А это что за порнография на ней?       — Black Sabbath, — я недовольно смотрю ей в глаза. Подумать только, мне неприятно и страшно. Каждый раз чувствую себя беззащитным ребёнком рядом с этим взрослым. Да в детстве алкоголики в парке были дружелюбнее, чем эта особа. Хочется уйти. Я, высокий, взрослый мужик чувствую угрозу от этой полной женщины, на лице у которой тонна губной помады, а за метр реет запахом духов Prada. Такую носят избалованные богатые тётки, как говорит жена. Вот куда уходят деньги, а не на ремонт. — И не порнография, а суккуб. И нет на ней ничего непристойного, — я отхожу, чтобы женщина не касалась меня.       — Ты мне не дерзи, — отвечает женщина. Мои ноги подкашиваются, мне страшно, но я пытаюсь пересилить себя. Только не отводить взгляд! Пусть меня боится! Я тут здоровый мужик! — По уставу надо носить штаны и пиджак, а не это.       — Штаны, — я хлопаю себя по бёдрам. — Пиджак, — провожу рукой по пиджаку. — Не вижу проблем.       — А вот это что? — она касается моих волос. — В глаза же лезут. С такой причёской нельзя!       Едва не бью её по руке. Всё-таки прикоснулась, зараза. Ненавижу когда меня трогают! И вообще, мои волосы — моё богатство. Раньше мама заставляла коротко стричься, чтобы был похож на какого-то дурачка. А ведь и был дураком. Зашуганным, запуганным, живущим на нервах. Сколько сил потребовалось моей любимой, чтобы сделать из меня человека? Чтобы понять, что моё "хочу" — это не каприз, а права здорового человека. Хочу уйти, дать директрисе по рукам и наорать. Очень хочу! Но нельзя, это будет черевато.       — И? — говорю я. — Всё равно впустили.       — А ты что это дерзишь? — поджимает губы директриса. — Вот вызову отца в школу, и тебя отчислят!       — Отец умер два года назад, — отвечаю я, поджимая губы. Вижу замешательство на лице женщины. Она судорожно пытается вспомнить кто я такой, кто мой отец. С тех пор как началась эта пляска с переобучением, в школу хлынул поток богатеньких детей. Новый кабинет для директора, поездки в Америку, в Канаду, ученики по обмену из-за океана. Какое ей дело до оболтуса, которых тут пруд пруди? Мой отец не был чиновником, да и вообще школой не занимался. А вот мама часто приходила, раскланивалась перед директрисой, извинялась, хотя не знала за что. За недостаточное количество баллов на пробном ЕГЭ, за опоздание на урок, за то, что какой-то старшеклассник сбросил девочку с лестницы. Мама запомнила частые походы к директрисе, баночки с икрой и бутылки коньяка. А вот директриса её забыла, так же скоро, как забывала и меня.       — Так, имя фамилия, — потребовала женщина, убирая руки.       — Леонид Головач, 15 А, — соврал я, не дрогнув в голосе.       — Всё. Иди. Запомню, — сказала она, разворачиваясь на каблуках, удаляя своё грузное тело в сторону кабинета, прорываясь через ряд маленьких детей, уткнувшихся в последние модели телефона с логотипом фрукта. Детишки, точно кротята, ходили и бились то друг о друга, то о директрису. И ничего, молчит. Молчит, чтобы родители потом не заявились на порог, с претензией. В Америку хочется всем, и ученикам, и директорам.       Я недолго смотрю ей вслед, проклинаю до пятого колена и иду дальше. Злоба берёт вверх, и я ругаю самого себя. В мыслях-то просто сказать ей: "Пошла ты!", или посмотреть язвительно в спину, буравя взглядом, но вот в лицо так духу и не хватило, что вновь и вновь доказывает мне и всему миру — система работает. Они навсегда остаются взрослыми, а мы детьми. И всегда будет так. Я останавливаюсь в коридоре. Только что прозвенел звонок, и вся эта беготня, этот шум, толпа — все исчезают по кабинетам, опустошая коридор за пару секунд. И на миг воцаряется блаженная тишина в тёмном коридоре. Стою там только я, всматриваясь в пустоту, поглощаемую тьмой. Только в конце редеет свет от окошка в столовую. Хоть ужастики снимай, ей богу! Правда настоящий ужас творится и без этих коридоров.       — Псст! — слышу я. Кто-то кличет моё имя. Это Саня. Выглядывает из-за кабинета английского. — Быстрее! Двери закрываются! Хнннгх! — он хватает руками дверь и делает вид, что его вот-вот раздавит. — Аааргх! Я не могу их сдерживать! Сщас раздавит!       Я резко вскакиваю с места, пригибаюсь и проскальзываю под Саней. Ох, давно я не делал таких упражнений, аж спина заболела. Саня закрывает за мной дверь, глубоко вздыхает и кивает мне:       — Ещё бы чуть-чуть — и всё! Раздавило бы просто в дерьмище!       — Спаситель! — я хлопаю его по плечу и киваю.       В уютном кабинете английского нас было четверо: я, Миша, Саня и ещё один Саша. Вообще этих "Саш" у нас было штук пять, но каждый полностью отличался от предыдущего. Если Саня был весельчаком, душевным парнем и парнем довольно "лёгким", то Саша был немного, как бы это выразиться, не в теме. Слегка не одуплял, что происходит. В младших классах часто подвергался насмешкам и издевательствам: его портфель чаще всего бросали в окно, а его пихали в женский туалет, чаще всех получал от задир. На уроках иногда постоянно переспрашивал учителя, постоянно отвлекался, а его спонтанные ответы веселили весь класс. Годы прошли, Саша вырос, стал больше и толще, чуть внимательнее, но, пожалуй, как и этот школьный мир, не поменялся значительно. И сидим вчетвером, в новеньком кабинете, вслушиваясь в тишину школы. Это как игра в прятки, где вы сидите компанией в одном месте, посмеиваясь над ведущим. В кабинет-то вам нельзя, не по правилам, но так наплевать. А на душе светло и хорошо.       — А что вы не на обществоведении? — спросил я, вытягивая ноги. — Сегодня же тоже какая-то контрольная, нет?       — Нас за книжками послала училка, — сказал Миша. — Только опять она забудет, что у неё занятие и только придёт под конец урока. Можем посидеть, отдохнуть. Это такой бред! — он резко поднял руку в воздух, указывая на часы. — Зачем было сокращать перемены? Мы в наше время в туалет не могли сходить, а тут ещё выйти не успеешь.       — Через десять лет ещё на минуту сократят, — пошутил я.       — Во-во! — согласился Миша. — У нас такого не было! И в телефоны мы не залипали, а носились в их возрасте. Капец, они овощами вырастут!       — Покурить хотите? — спрашивает Саня, открывая окно.       — Прямо в кабинете? — спрашивает Саша. — А нас не запалят?       — Так ты главный охранник! — Саня достает пачку сигарет и протягивает нам. — Скажешь, задержал за кражу книжек! — Саня нахмурил лицо и заговорил басом, имитируя голос флегматичного Саши. — "Охранник торгового центра Александр Я. Задержал преступников в школе! Работаю сверхурочно! Пятерку поставите?"       — Очень смешно, — покачал головой Саша, беря сигарету.       Я же отказался. Миша сказал, что молодец, Саня пожал плечами и достал зажигалку. Мы сидели вчетвером, обсуждая события последних лет. Кто куда устроился, кто как живёт. Я рассказал, что женился в тайне от родителей, чтобы не проводить шумную свадьбу с ненужными друзьями родственников, которых увижу в первый и, вероятно, в последний раз. Саня говорил про работу в магазине, а Саша про то, как устроился в охранном агентстве. Миша рассказал про девушку, про расставание. Как побил её парня, который оказался её бывшим мужем и у них есть ребёнок.       — И тут я ей говорю, — Миша выпустил пар, — "Арриведерчи, дорогая! Не буду я платить алименты!"       — Надо было тебе второго сделать, — шутил Саня. — Чтобы тому дебичу ещё и с твоим сидеть!       Мы втроем посмеялись от души и довольно вздохнули. Давно я так не собирался с кем-то и не смеялся. Друзей нет, а знакомых вижу редко, хотя каждая встреча приносит массу позитива.       — Нам не пора? — спрашиваю я. — Эта... бабка, как её? Пришла уже?       — Да хз! — говорит Миша. — Говорят, что эта третья за последние два года. Я только этого мужика помню.       — Классный был, — говорю я. Не притворяюсь. Классных учителей и вправду было мало, а тот ещё с экзаменами помог. Человечный он был.       — Ну такой, — говорит Саша. Ему учителя мало нравились. Саша им тоже. Не усидчивый, временами даже глупый. — А! Пацики! — извлёк архаизм Александр Я. — Давайте сразу ответы посмотрим в книжках! Чтобы контрольную написать!       — А телефон тебе нафига? — спрашиваю я. — Или хочешь по-старинке?       — Да там ответы не поменялись за последние лет десять, — махнул рукой Саня. — Я когда приходил писать контрольную последнюю, там та же фигня была. Отвечаю.       — А в прошлом году что была за тема? — я кладу ноги на парту. Некрасиво, но хочется почувствовать себя плохим парнем. Хотя бы так, по-маленькому, пойти против правил.       — Не знаю. Я пришёл в последний семестр, походил. И ушёл, — спокойно сказал Саня. — Меня тут три года не было, я же работал!       — Меня тоже в прошлом не было, — говорит Миша. — И ещё года четыре, наверное. У меня так-то дела с батей были. Мне оно нафиг не было надо.       — И вы не ходили? — я покосился на одноклассников. — Вообще?       — Ну как одиннадцатый класс закончили, так и не приходили, — сказал Миша. — А нахрена? Я бы вообще не пошёл, если бы директриса не позвонила.       — А я ходил, — сказал Саша. — Только всё равно не считается. Там у них какая-то система переоценки, которая учитывает только последние четыре года. Какая-то такая фигня. Блин, а мог и не ходить, — сказал Саша с досадой.       — Мне родители сказали, мол, лети в школу, может второй диплом дадут, — вставил своё слово Саня. — Блин, мне будто это надо! Снова эти сраные контрольные, уроки, домашка. Я в детстве-то ничего не делал, зачем сейчас париться?       И действительно, мы не понимали, зачем? Более десяти лет повторять одно и тоже, потому что так кто-то сказал. Никто этого не хочет, и уж тем более непонятно кому это надо. Но всё делают. Вот и мы, боясь, что нас наругают, встаём и киваем. Троица выбрасывает сигареты, отряхивает руки.       — Какое же всё это дерьмище, — вздыхаю я. И в голове рождается заново идея. Самая чистая, самая свежая и самая взрослая. Идея, которая будоражит в тебе кровь, похлеще, чем первый поцелуй или осознание того, что ты остался наконец один дома в первый день летних каникул. — Чуваки, а может... А может ну его нахрен? — спрашиваю я. — Пошли погуляем? День хороший, солнечный.       Троица посмотрела себе под ноги, помялась немного. Саня положил руки на парту, Миша руки скрестил. Только Саша стоял неподвижно, водя глазами по потолку.       — Ну контрольную-то надо написать, — сказал он. — Не, на работу ещё позвонят, пожалуются.       — А мне отцу, — вздохнул Миша. — Опять заставит работать на младшей должности. Не, не могу.       — Да ну, пацы, пошлите! У нас ответы есть! Быстро напишем контрошу и потом уйдём! — сказал Саша, улыбаясь своей наивной улыбкой.       — Куда ты пойдёшь-то? — фыркнул Саня. — Это только второй урок. У нас шесть, и ещё в субботу надо.       — Блин! — Саша шлёпнул себя по лицу, затем достал телефон. — Надо тогда с работы отпроситься. Ещё четыре урока. Блин! — он топнул ногой. — Я матешу вообще не сделал!       — Погнали уже! — Миша отпер дверь. — Быстрее!       Троица пошла впереди меня, а всё неувереннее и неувереннее плёлся за ними, пока в голове крутилась одна соблазнительная мысль. Прогулять. Взять и свалить домой прямо в начале второго урока. Даже в университете я прогуливал с куда большим пофигизмом, чем в школе. А тут идея казалась чем-то рискованным, опасным, словно я собирался совершить какое-то преступление. И чем больше я думал об этом, тем сильнее подговаривал себя к свершению этого дерзкого поступка. Когда мы поднялись на третий этаж, дверь в класс была открыта. Престарелая учительница не обратила на нас внимание, когда Миша поставил перед ней стопку с книгами. На партах уже лежали тестовые бланки. Часть одноклассников уже заполнила их наполовину, другая тряслась и смотрела на листок. Кто-то передавал шпаргалки, кто-то шикнул: "Сам думай!". Увиденное в классе заставило меня окончательно пасть духом, сесть за парту и уставиться в лист бумаги. Рука автоматически потянулась в рюкзак.       Прогуляй!       Ручка затряслась. Я только начал выводить кривым почерком фамилию.       Прогуляй! Давай! Нафиг оно надо?       Я схватился за голову, обдумывая все за и против этого дерзкого решения. Я хотел домой, хотел бросить эти скучные стены, престарелых учителей в вечной стагнации. Хотел бросить все эти дурацкие экзамены, бессмысленные и идиотские. Учеников, что никогда не повзрослеют и не станут взрослыми. Бросить вызов этой бюрократической системе, которая нужна непонятно кому и непонятно для чего. А что против? Против стояло железное "надо". Такое суровое, глупое, неприятное надо. Я подумал, что своё хочу должен оставить при себе, написать эту паршивую контрольную, догнать эти четыре пропущенных года. Вроде бы мы уже их проходили, я итак всё знаю. Просто приходи себе, да сиди, спи, втупляй в телефон, потом иди на работу, доделай там домашку. И опять по новой, опять в школу, опять учителя, пройденные, разжёванные темы, невыученные стихи, очередной скандал из-за экзаменов, строгая форма, уроки по субботам.       А оно мне надо? Оно. Мне. Надо?       Ручка выпала на бумагу, а на лице заиграла улыбка. Необъяснимая лёгкость наполнила всё моё нутро, разливаясь по конечностям, словно поднимая меня. Учительница не обратила на меня внимание, но оно мне и не нужно. Я даже её имени не знал. Да оно мне и не надо! Я не хочу этого знать. Я не хочу тут сидеть. Сия от счастья, я схватил свой рюкзак, бросил в него ручку и пенал, закинул за плечо и пошёл к выходу.       — Куда? — спросила учительница, оторвавшись от методички, что принёс ей Миша.       — Домой! — улыбнулся я ей, впервые чувствуя себя большим и сильным. Великаном среди озлобленных гномов с маленькими слепыми глазками.       — А к... а контрольная? — возмущения учительницы не имело предела. В её глазах я был последним преступником, негодяем, настоящим чудовищем, что нарушил порядок вещей во вселенной. — А тесты?       — Не хочу. Сами пишите! — с этими словами я открыл дверь и вышел в коридор. Спустился по лестнице вниз, радостно стуча ногами по холодной каменной лестнице. Третий этаж, второй. Я спрыгнул с последней ступеньки и вышел к гардеробу для начальных классов. Закрыт. Я бегу по коридору к главной двери, слышу как шумят мои ботинки. Резко сворачиваю в сторону и оказываюсь в нескольких десятков метров от двери на улицу с одной стороны. И в паре шагов от директрисы с другой. Она смотрит на меня, как тигр смотрит на свою добычу. Хищные, жестокие, полные превосходства глаза.       — Куда? — всё так же односложно спрашивает она.       И вновь ребёнок внутри меня боится. Боится ослушаться, боится быть осужденным, отруганным взрослым. Боится, что ему будут читать нотации, что взвесят неподъёмный груз ответственности. Боится стыда. Я поворачиваюсь к ней лицом, чтобы взглянуть своему страху в глаза. Женщина поджимает губы и строго смотрит в мою сторону.       — Домой, — отвечаю я. — Я иду домой. Мне нечего тут делать.       — Что ещё такое? — возмущается женщина. — Иди немедленно в класс или я родителям позвоню! — сердится она. Руки сжаты, глаза просто источают ненависть. Однако она всё так же стоит на месте, не решаясь подойти и схватить меня за руку, отвести к себе. — Быстро! А-то отчислю!       — Отчисляй, — сказал я, торжественно улыбаясь. — Переживу.       — Не получишь второе среднее! — она срывается на крик. — Тебя не будут считать полноценным членом общества! Все будут показывать на тебя пальцем и смеяться! Вернись сейчас же!       — Пускай! Мне всё равно! — кричу я, махнув рукой. Ноги словно налиты железом, когда я хватаю дверную ручку и толкаю дверь. Охраннику рядом со мной всё равно. Директриса что-то кричит, но я не слышу. Мне ведь всё равно.       Домой я возвращаюсь неспешным шагом, вслушиваясь в улицу. Машин почти нет, людей тоже. Солнце ярко светит, поют птицы, шумят листья деревьев. Приятно осознавать, что тебе никуда больше не надо, что весь день впереди, а позади меня сброшенный тяжелый груз. Пусть звонят, пусть ругаются, хоть захлебнутся слюной — мне всё равно! Я медленно иду через парк, направляясь домой. Вкус свободы надо растянуть как можно дольше. Руки в карманах, чёрный капюшон наброшен на голову, а сердце так и стучит от радости.       Я свободен. Наконец-то свободен.