Часть 12 В плену ревности

Из послания мадам де Севинье госпоже де Гриньян.       Запечатываю это письмо у господина де Ларошфуко, который шлёт Вам сердечный поцелуй. Моя дорогая, мне нравится писать Вам про всякие мелочи. Вы всегда так живо отзываетесь на них. Но сегодня я хочу рассказать о тех грандиозных событиях, которые произойдут во Франции после семи лет мира.       На берегах Сены чернь и всякий сброд призывает к войне с криками: «Эй! Король, когда ты дашь нам войну!» Ходят слухи, что крючкотворы и министры ищут повод к ней, перечитывая дипломатические соглашения. Камнем преткновения, вероятно, станет Фландрия, земли которой должна унаследовать наша королева, как дитя от первого брака. Подозреваю, что поток дипломатических прений приведёт к выступлению армии нашего короля на завоевание Фландрии весной следующего года.       Хочу также, моя милая, рассказать о торжествах в Версале, где наш король появился в ослепительном наряде. На празднике, созданном Мольером, Люлли и Бенсерадом, зрители и участники наслаждались балетом, музыкой, фейерверком. Бассейны неожиданно воспламенялись подобно вулканам. Ракеты разноцветными копьями пронзали ночное небо Версаля. Их сонм образовал, словно гигантские ослепительные бабочки, буквы «L» и «M» — начальные буквы имён короля и королевы. Вам известно, что наш король любит играть и танцевать на публике. Исполняя роль Роже в спектакле «Удовольствия Волшебного острова», он танцевал в расшитой золотом накидке, украшенной бриллиантами. Шлем с дивными перьями огненного цвета создал ореол над его головой. Король открыл бал с обворожительной мадам де Монтеспан. Величественные движения сеньоров и дам в поражающих роскошью туалетах в новых танцах удивляют меня торжественной медлительностью. В неспешных движениях кроется затаенное желание. Мимолётные прикосновения рук возбуждают. Жгучие взгляды во время плавных поворотов будоражат воображение.       Маркиза дю Плесси-Бельер целиком завладела моим вниманием на этом представлении. Это прекрасное создание соединяет красоту с простотой и непринужденностью. Есть что-то трогательное и меланхоличное во всем её облике. Право, трудно выглядеть счастливой в окружении сплетен, интриг и холодного любопытства. Бесспорно, домыслы о любовной связи красавца маршала, её супруга, с мадемуазель де Бриенн не выдерживают никакой критики. Мадемуазель де Бриенн весьма привлекательная пикантная брюнетка. Она выросла при дворе. Дурно воспитанная — её голова набита особой моралью. Амурные похождения в её представлении столь же безобидны, как вышивание.       Но как знать! При дворе охотно закрывают глаза на внебрачные связи, а супружеская привязанность шокирует и считается проявлением мещанства. Многие заметили отстранённость между супругами дю Плесси. Как помнится, взаимная любовь между ними казалась такой очевидной при первом появлении в Версале маркизы дю Плесси весной прошлого года.       Прощайте же, моё бесценное дитя! Пора запечатывать пакет. Верю, у Вас нет сомнений в моей искренней привязанности!

***

      — Ортанс, даже не стану делать вид, что не удивлена, — с трудом совладав с изумлением, воскликнула Анжелика, невольно отступив на шаг при виде неожиданно явившейся в отель на Фобур‑Сент‑Антуан старшей сестры. Брови её невольно сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию.       — Как же ты решилась явиться в дом, где живёт вдова презираемого тобою мерзкого колдуна?! — в голосе Анжелики явственно прозвенели ледяные нотки. Она слегка откинула голову, словно отстраняясь от сестры, и, прищурившись, вгляделась в лицо Ортанс. — Так, если память мне не изменяет, ты называла моего первого мужа, — добавила она.       — Должна признать, здесь довольно мило, — заметила непринуждённо мадам Фалло де Сансе. Можно было подумать, что холодный приём сестры ничуть её не задел. — Здравствуй, Анжелика.       Она неторопливо оглядела небольшую гостиную, затем изящным, отточенным движением поправила кружевную манжету, выставив напоказ массивное кольцо с аметистом на большом пальце. Взгляд её скользил по убранству комнаты — неторопливо, оценивающе, с едва уловимой снисходительной улыбкой.       — Да, весьма уютно, — повторила Ортанс, чуть растягивая слова, и опустилась на стул с той самоуверенностью, которая бывает лишь у людей, привыкших к почтению окружающих. — Хотя, признаюсь, я ожидала чего‑то… более роскошного.       Расправив складки пурпурного платья, она провела рукой по причёске и подняла глаза на Анжелику. Взгляд её был твёрд и уверен, в нём не было ни тени смущения или неловкости. Казалось, Ортанс не просто имела право находиться здесь — она словно даровала младшей сестре честь принимать её.       Анжелика невольно улыбнулась после последней фразы сестры. Она и сама считала эту гостиную, где принимала гостей, уютной и даже изысканной: отделку комнаты она заказывала по собственному вкусу. Шум с улицы Фобур‑Сент‑Антуан не проникал сюда даже сквозь высокие окна, распахнутые во двор, где старые деревья отбрасывали прохладную полутень. Голубой атлас, которым были обиты кресла и стулья, оттенял затейливый узор с золотистыми цветами; столики и бюро, покрытые белой эмалью, украшали перламутр и позолоченные бронзовые ручки. Светлый персидский ковёр укрывал мозаичный пол старомодного отеля маркизов дю Плесси, внося весёлую, живую нотку в убранство комнаты.       — Не понимаю, отчего тебя так изумило моё желание нанести визит родной сестре? — спросила Ортанс. Её голос звучал вполне примиряюще.       — Быть может, оттого, что я ещё помню твою брань и злорадство, — ответила Анжелика достаточно сухо. Приторная доброжелательность в голосе Ортанс не смягчила её сердца. — Неужто ты позабыла, Ортанс, какой приём оказала мне несколько лет назад, когда я вынуждена была просить тебя приютить нас с маленьким Флоримоном?       — Благополучие всей моей семьи было поставлено под удар уже одним только твоим появлением в моём доме в разгар скандала и судебного процесса! — Ортанс выпрямилась с величественным видом, под стать трагической актрисе на подмостках, и поджала тонкие губы. Тёмные глаза засверкали сдержанным гневом. — Этого-то ты не сможешь отрицать! Да и репутация твоего мужа всегда была такова, что чудовищные обвинения в колдовстве и измене у многих не вызывали ни малейших сомнений!       Анжелика невольно улыбнулась: слова сестры прозвучали чересчур драматично.       — Жоффрей был прекраснейшим из мужчин, — тихо произнесла она. — И я искренне сожалею, что ваше знакомство так и не состоялось. Ты бы сама в этом убедилась и поняла, сколь несправедливы были эти обвинения.       — Однако ты недолго носила траур по любимому супругу, — не удержалась от ехидства Ортанс. — Через два года вышла замуж за нашего кузена и успела родить от него дитя. Впрочем, чему тут удивляться? Анжелика де Сансе осталась всё той же непоследовательной и сумасбродной, какой была в Монтелу.       Мадам Фалло решительно поднялась со стула.       — Ты права, мне не стоило являться в твой дом, — проговорила она, поджав губы в обиженной гримасе, и сделала вид, что намерена прервать визит.       — Не надо так вскакивать, Ортанс! — Анжелика постаралась вложить в свои слова примирительные нотки. — Я вовсе не гоню тебя.       На некоторое время воцарилось неловкое молчание. Анжелика вызвала колокольчиком лакея и распорядилась подать вино, лёгкие закуски и фрукты.       — Монтелу… — произнесла она с лёгкой грустью, уже сожалея, что встретила старшую сестру так сурово. — В Монтелу мы спали вместе на огромной старой кровати — ты, я и малютка Мадлен. Помнишь, как мы, затаив дыхание, слушали Фантину? Я до сих пор вспоминаю её легенды про злодея де Реца. Мадлен в страхе прижималась ко мне всякий раз, стоило лишь упомянуть Белую Даму — призрак нашего старого замка. А сказки няни про людоеда из замка Машекуль наводили на неё такой ужас, что она не могла заснуть целую ночь.       После небольшой паузы Анжелика добавила:       — Ты всё же правильно поступила, заехав ко мне. Право, я сама, скорее всего, так и не собралась бы нанести вам визит. Позволь мне задать тебе всего лишь один вопрос. Скажи, Ортанс: проявила бы ты открыто родственные чувства, если бы я так и осталась бедной вдовой казнённого дворянина?       — Не говори глупостей, Анжелика! — мадам де Фалло сделала глубокий вдох, словно само предположение сестры было оскорбительным и неуместным. Немного помолчав, она спокойно договорила:        — Впрочем, ты всегда была особой… странной. Достаточно вспомнить тот сумасбродный поступок в детстве, когда ты задумала отправиться с детьми вилланов в Америку. А я обязана проявлять осторожность и предусмотрительность, общаясь даже с родственниками.       И, напустив на себя серьёзный и важный вид, гордо вскинув голову, Ортанс заявила:       — Мой супруг — королевский прокурор, государственный чиновник. Благополучие моей семьи всецело зависит от расположения короля и его ближайшего окружения. Одно неосторожное слово, один неверный шаг — и всё может рухнуть.       — Я поняла тебя, можешь не продолжать, — усмехнулась Анжелика, в её усмешке не было ни злости, ни упрёка.       — Тебе всегда необыкновенно везло! — с досадой в голосе воскликнула Ортанс. — В детстве все считали тебя самой красивой из дочерей наших родителей. Ты была любимицей отца. А с твоим графом ты и вовсе купалась в роскоши, словно сама Фортуна осыпала тебя дарами.       Подняв брови, она с искренним удивлением заметила:       — Ума не приложу, как тебе удалось склонить нашего надменного кузена к браку после всего, что с тобой произошло. Он ведь слывёт человеком гордым и разборчивым.       И, грустно вздохнув, добавила:       — А мой удел — серые, монотонные будни. Ни блеска, ни славы, ни восторженных взглядов.       — Тебе вовсе не так уж плохо и живётся, Ортанс, — мягко усмехнулась Анжелика. — Нельзя отказать тебе ни в остроумии, ни в находчивости. Если ты станешь проявлять к людям чуть больше благожелательности и доброты, тебя охотно будут принимать в салонах самых взыскательных жеманниц. Наш род — один из древнейших во Франции, и этого не отнять.       — Должна признаться, мне иногда удаётся выбраться в салон Нинон де Ланкло, — неожиданно улыбнулась старшая сестра. — Она — куртизанка, но при этом — самая умная и обворожительная женщина в Париже.       Оживившись, она звонко рассмеялась.       — Должно быть, моё злословие забавляет её!       «А Ортанс может выглядеть даже хорошенькой, когда с её лица сходит это вечное выражение оскорблённого достоинства», — подумала Анжелика. — «Смех и улыбка преображают её самым удивительным образом…»       — Недавно я встретила у Нинон де Ланкло Атенаис. Помнишь ли ты мою подругу по монастырю в Пуатье?       — Я знакома с маркизой де Монтеспан, — спокойно кивнула Анжелика.       — В разговоре со мной она выразила искреннее сожаление, что редко видит тебя на королевских празднествах. А вот маркиз дю Плесси неизменно присутствует на всех торжествах.       — Мой супруг занимает придворные должности, потому обязан присутствовать на них. — пояснила Анжелика. — Я же отправляюсь в Версаль или Сен‑Жермен лишь по особому приглашению.        — Если верить слухам, твой муж даром время не теряет, — заметила Ортанс, бросив любопытный взгляд на младшую сестру. — Все заметили знаки внимания, которые он оказывает мадемуазель де Бриенн.       Анжелика невозмутимо встретила укол, нанесённый сестрой. Ей без труда удалось припомнить мадемуазель де Бриенн — красивую, но легкомысленную пустышку       — Полно, Ортанс! Если Филипп и пригласил на несколько танцев сестру маркиза де Бриенна, да ещё и, улыбаясь, отпустил пару фривольных комплиментов в её адрес — этого едва ли достаточно, чтобы обвинять его в супружеской измене. Но если тебе так угодно, считай, что ты меня предупредила.       Однако для Ортанс благие намерения всегда были превыше всего.       — Судя по тем слухам и сплетням, что ходят о твоём прелестном маркизе, тебя в вашем, скажем так, необычном браке ждут не только безоблачные дни. Поверь мне, Анжелика! Я как-то встретила его в салоне у Нинон де Ланкло… Бог ты мой!       Ортанс покачала головой, словно до сих пор не могла изгнать из памяти то впечатление.       — Какое высокомерие, какая леденящая холодность! А ведь меня, признаться, не так-то легко смутить.       — Моя дорогая, ты не в восторге ни от одного из моих мужей, — звонко рассмеялась Анжелика. — Признайся уж: твой мэтр Фалло де Сансе — истинный образец добродетели и благочестия!       Мадам Фалло де Сансе обиженно поджала тонкие губы, взгляд её стал колючим. Анжелика поспешила сменить тему — разговор грозил вновь обернуться ссорой.       — Через несколько дней я отправлюсь в Плесси. После твоего замужества ты ни разу не навестила отца в Монтелу. Не хочешь ли передать ему что-нибудь…

***

      С пристальным вниманием рассматривая себя в зеркале, Анжелика поймала себя на мысли, что ей нравится собственное отражение. Она утратила юношескую хрупкость, плечи округлились, обрели четкость линий, как у мраморных итальянских скульптур. Грудь немного тяжела, но выглядит соблазнительно в открытом декольте. Лицо с золотистым румянцем и глаза, блеск которых даже из полуопущенных век трудно скрыть, излучают здоровье и прелесть молодой женщины. После рождения Шарля-Анри её счастье, не омрачённое размолвками с мужем, по иронии судьбы оказалось очень коротким. После таинственной поездки Филиппа чувство неясной тревоги не покидало Анжелику. Порой просыпаясь среди ночи, она с удивлением заставала Филиппа с открытыми глазами. Днём иногда ловила его изучающий взгляд. В последний месяц он совсем отдалился от неё. Может права Ортанс — другая женщина появилась в его жизни. Анжелика тяжело вздохнула. Из открытого окна донёсся шум подъехавшей кареты. Экипаж Филиппа стоял у ворот. Сколько ещё продлится их молчаливое противостояние. У неё есть повод для объяснения с мужем. После визита Ортанс назойливая мысль о возможной связи Филиппа с мадемуазель де Бриенн постоянно возвращалась к ней. В таком случае — лучше разрыв, чем тягостная неопределенность!       Анжелика некоторое время колебалась, стоя перед темной дубовой дверью, но все-таки вошла в комнату. Филипп поднялся из-за стола, наклоном головы приветствуя ее. Бросив беглый взгляд на книги в кожаных тяжёлых переплетах, на несколько раскрытых пакетов и писем на столе, она подняла голову и, не отводя глаз от мужа, сделала несколько шагов вперёд.       — Что вас привело ко мне? — с подчеркнутым безразличием спросил он.       — Что с вами происходит, Филипп…? — спросила Анжелика и тут же осеклась, уже сожалея, что зашла к нему, желая внести ясность в отношения с мужем. Безразличие и холодность Филиппа больно уязвили её.       — Что со мной происходит? — переспросил он надменно. — Что за глупый вопрос?! — шагнув к Анжелике, он наградил её насмешливым взглядом. Его дыхание коснулось щеки.       — Не трудитесь, можете не отвечать! — выпалила Анжелика сдавленным от волнения голосом, дерзко вскинув подбородок. — Я и так всё знаю! Вы спутались с этой пустышкой, мадемуазель де Бриенн. Неужели и вы подвержены предрассудку, что супружеская верность смешна?!       К изумлению Анжелики, Филипп громко рассмеялся, запрокинув голову.       — Вы невозможны! — прошипела Анжелика, отшатнувшись от него.       Он рывком притянул её к себе, затем замер, внимательно рассматривая её.       — Я понимаю, ваше самолюбие задето, — произнёс он очень медленно и спокойно. Усмешка исказила его губы. — Вы и в мыслях не могли допустить подобного. Полноте, сударыня! Определитесь лучше сами! Кого вы любите: канувшего в неизвестность первого мужа или живого супруга?       Он мрачно усмехнулся, насмешливо рассматривая её. Анжелика дрогнула от ответного удара и застыла, ожидая ещё более резких слов Филиппа. Но он промолчал, продолжая сильно сжимать руками, словно тисками, её талию.       — Ваша ревность просто смешна! — дыхание Анжелики на мгновение прервалось. — В тот злополучный день я доверилась вам.       Выгибая спину и упираясь ладонями в его грудь, ей удалось лишь возмущённо прошипеть:       — Вы не заставите меня предать память близкого мне человека, отца моих детей.       Глаза Филиппа, полуприкрытые веками, гневно сверкнули. Анжелика знала, что он способен иногда проявлять циничность и жестокость, но умеет также и сдерживать себя. Однако в эту минуту Анжелике показалось, что он готов в ярости вот-вот ударить её. Возможно самообладание изменило ему на этот раз. В комнате наступила тишина, которую прерывали лишь глухие звуки с первого этажа, шаги лакеев, служанок в галерее и шуршание шелка юбок Анжелики.       В этот момент Филипп ненавидел её — так яростно, что в груди клокотала горячая, почти осязаемая волна. Растерзала его своим ненужным признанием, словно ножом полоснула по едва затянувшейся ране. Что за глупая откровенность и непоследовательность! Всё это время он пытался внушить себе, что она ничем не отличается от остальных вероломных тварей в женском обличье. В своих сумеречных днях и ночах он ненавидел её и злился на себя за то, что не удаётся вырвать её из сердца — стоило лишь вспомнить изгиб её губ или взгляд, полный лукавой нежности.       Но не мог же он открыть ей правду. Он всё ещё надеялся, что не придётся отправлять Анжелику на встречу с воскреснувшим из небытия ненавистным графом Пейраком. И всё же желание увидеть её покорной, со склоненной головой, услышать слова любви, произнесённые соблазнительными приоткрытыми губами, и… овладеть ею — не покидало его всё это время, терзая душу и распаляя кровь.       Филипп с силой сжал обнажённые плечи, пальцы ощутили мягкую округлость тёплой кожи. По его телу пробежала дрожь, вопреки всей злости. Он стиснул зубы, пытаясь заглушить этот предательский отклик.       — Вы больше не любите меня, я вам безразлична, — прошептала Анжелика, стараясь вырваться из его рук. Её голос дрогнул, а в глазах блеснули непролитые слёзы, которые она отчаянно пыталась скрыть.       А он наслаждался её гневом и замешательством. Сопротивляющееся тело, пылающие щёки, дрожащие ресницы, прерываемое приступами возмущения дыхание — всё это будоражило, распаляло его ещё сильнее. А сколько дней он боролся с самим собой, отсчитывая часы в полутьме своей спальни. Глаза Филиппа продолжали следить за ней, отмечая каждую мелочь: как вздымается её грудь, как подрагивают пальцы, как в уголках губ затаилась обида.       Анжелика попыталась ещё раз рывком вырваться из его рук — но тщетно. «Это даже забавно, — Филипп только сильней сжал её в объятиях, чувствуя, как под пальцами бьётся её пульс — быстрый, неровный. — На что она рассчитывает?»       Понимая тщетность своих усилий, Анжелика сдалась. Её тело оказалось в стальном захвате рук мужа, а внутри всё сжалось от смеси страха и странного, запретного восторга.       — Вот такой покорной вы мне нравитесь больше, — короткий смешок раздался над её ухом, низкий и хриплый. — Дурочка, ну какая же вы дурочка! О милость Божия! Когда до вас дойдёт, что мне даже трудно представить свою жизнь без вас? Я жил долгие годы без тебя, а теперь не могу. И ненавижу себя за это — и тебя ненавижу!       Его голос сорвался на шёпот, в котором звучала болезненная искренность.       — Не верю вам! — сдавленно воскликнула Анжелика, и её голос дрогнул. — Мне иногда кажется, что вы забыли, что у вас есть жена! Ваша суровость, пренебрежение приводят меня в отчаяние…       Слеза всё-таки скатилась по её щеке, оставив влажную дорожку. Желание выплеснуть горечь, обиду не отпускало её, жгло изнутри. Но Филипп молчал, продолжая обнимать её — крепко, почти до боли. И это привело Анжелику в замешательство: она вдруг почувствовала, как её собственное сопротивление тает, уступая место чему‑то более древнему и властному. Тело совсем не подчинялось доводам рассудка, отзываясь на крепкие объятия мужа болезненной негой внизу живота. Как же ей не хватало его… Его запаха, его прикосновений, даже этой жестокой игры, в которой они оба тонули. Неважно, что будет потом. Это будет потом. И только потом… Но отчаянный разум, вопреки всему, всё же призывал к сопротивлению — слабо, почти безнадёжно.       — Филипп, мне уже всё безразлично, — прошептала она срывающимся голосом, и в этих словах прозвучала не ложь, а последняя попытка защититься. — Слышите! Безразлично…       А он словно навис над ней, рассматривая из полуопущенных век — в его взгляде читалась смесь желания и затаённой боли. Пальцами, едва касаясь, провёл от виска до подбородка. Но вслед сразу же опустил руку, словно испугался собственной смелости.       Это мимолётное движение взволновало Анжелику сильней, чем самые смелые ласки Филиппа, которые остались в прошлом. В груди защемило от воспоминаний — от осознания, как сильно она тосковала по этим прикосновениям. Выгнувшись, она потянулась руками и обхватила его за шею, сомкнув пальцы в замок на затылке. Как же она скучала без него! Всё неважно… Всё потом, только потом…       Жадный рот смял её губы — не нежно, а с отчаянной жаждой, словно он пытался выпить из неё все невысказанные слова, всю боль разлуки. Филипп подхватил одной рукой Анжелику, а другой сбросил со стола книги и бумаги и усадил её на гладкую поверхность стола.       Оглушающий шум падения книг, шелест страниц, стук корешков о пол стряхнул наваждение и напомнил Анжелике о горечи и обиде, о всех невысказанных упрёках и горьких словах. На мгновение разум охватила мысль: «Что я делаю?» Захотелось сразу же унять болезненную негу внизу живота и оттолкнуть Филиппа — разорвать этот порочный круг страсти и боли.       Но он опередил её. Приподняв юбки и обхватив колени, раздвинул ей ноги. Пальцы коснулись внутренней шелковистой поверхности бедра — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу пробежала волна дрожи. Встретив затуманенный взгляд Анжелики, её покорное желание принять его, он вдруг замер. В этот миг Филипп почувствовал себя неуверенно, беззащитным, как воин без доспехов, обнаживший перед врагом не тело, а душу. И на какой‑то миг отпустил её.       Однако в следующий момент жалобное недоумение в её глазах — расширенные зрачки, прерывистое дыхание, чуть дрожащие губы — вмиг подхлестнуло его. Он быстро подтянул её к краю стола, а затем заставил откинуться назад, наклонившись над ней. Его дыхание — горячее, прерывистое — смешивалось с её дыханием.       Анжелика поддалась вперёд и сразу ощутила силу его желания — твёрдую, пульсирующую. Очертания комнаты, шум за окном расплылись, растворились вслед за укусом соска острыми зубами и за ласкающими прикосновениями губ на месте укуса. Её стон утонул в сминающих губах, когда он заполнил её собой — полностью, без остатка. От порывистых толчков волосы рассыпались. Пальцы скользили по гладкой поверхности стола, пытаясь найти опору, — и тогда она вцепилась в его плечи.       Через несколько мгновений разум Анжелики погас в непереносимой яростной вспышке — ослепительной, всепоглощающей, сметающей все барьеры. Напряжение внутри Филиппа выплеснулось в последнем толчке, накрывая лавиной, рассыпающейся на мелкие частицы удовольствия, от которых по телу пробегала последняя судорога наслаждения.       Возвращаясь в окружающую действительность, наполненную прерывистым горячим дыханием, Анжелика отвела лицо в сторону, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Филипп разжал объятия и отстранился. С вырвавшимся судорожным вздохом Анжелика опустила юбки, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи.       — И это тоже вам безразлично? — лёгкая улыбка играла на непроницаемом лице Филиппа, но в глубине его глаз таилась невысказанная мука, словно он искал в её взгляде ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

***

      Из отеля на Фобур‑Сент‑Антуан им удалось выехать только после полудня. Когда солнце уже клонилось к закату, они оставили позади предместья Парижа. Лошади бежали спорой рысью. Анжелика, выглянув из кареты, увидела тёмную глухую стену леса. Над головой открылось небо, по которому, освещённые бледным закатом, неслись серые облака. Надвигались сумерки, подёрнутые туманной дымкой, приглушая яркие краски, в которые весна одела лес. Конец мая дышал особой, трепетной свежестью. В кронах деревьев ещё перекликались птицы, завершая дневные песни. Прокуковала кукушка, отсчитывая неведомые годы. Воздух наполнился ароматами влажной земли, молодой листвы — сладкими, чуть терпковатыми нотами, напоминающими о пробуждении природы.       Маленький Шарль‑Анри морщил крохотный носик и фыркал, как рассерженный котёнок, на каждый пристальный, с нахмуренными бровями взгляд Филиппа, заставляя его громко смеяться, запрокидывая голову. Мальчик лежал на коленях Филиппа. Крохотные пальчики обхватили длинные пальцы Филиппа, а затем принялись деловито изучать узор на манжетах его камзола — то осторожно потянут за край кружева, то проведут по вышитым серебряными нитями завиткам. Большие глаза ребёнка с любопытством следили за мелькающими за окном кареты стайками воробьёв, взметнувшимися с обочины, за последним лучом солнца, золотившим верхушки деревьев.       Неожиданное желание супруга сопровождать её до Плесси и остаться на несколько недель застало Анжелику врасплох. За день до отъезда она зашла к нему и объявила о своём решении: провести летние месяцы в его родовом замке.       — Ничего не имею против ваших намерений, сударыня, — маркиз дю Плесси равнодушно встретил новость. — Пожалуй, составлю вам компанию. Одну, две недели в конце весны и в начале лета, думаю, будет неплохо провести в провинции.       Растерявшись, она тогда промолчала. Филипп отдалился от неё. Даже после недавней вспышки страсти между ними все ещё что-то разделяло их. Он держался отстранённо, но вполне добродушно. Не понимая его, Анжелика не задавала ему больше вопросов. Одно радовало ее: через несколько дней она обнимет своих малышей. Последние месяцы временами это желание становилось просто нестерпимым. Как же они, должно быть, выросли за этот год.              Громкий смех Филиппа и радостные возгласы сына прервали на какой‑то миг поток мыслей Анжелики. Она искоса взглянула на них. Филипп подхватил сына на руки, подбросил в воздух — тот залился звонким смехом. Анжелика невольно улыбнулась, но тут же перевела взгляд в окно кареты.       Да, делать детей приятно, но роды… Роды, бог мой, — это её собственный ад! В памяти вновь всплыли те часы: бесконечное одиночество наедине с нарастающей болью, родовыми муками, когда каждый вдох давался с трудом, а вокруг — ни одной родной души. Шарля‑Анри она произвела на этот свет, когда рядом с ней не было Филиппа. Как ей в тот день не хватало его, его спокойного голоса, его взгляда, в котором читалась бы поддержка. Он один мог бы дать силы выдержать это испытание. Нет! Больше она не желает пережить подобное. Больше никаких младенцев.       Анжелика невольно опустила руку на живот, погладила его едва заметным, почти неощутимым движением. Может, потом, через несколько лет, — дочка, маленькая хорошенькая девочка с сапфировыми глазами. Но не с холодным взглядом отца, а тёплым, ласковым, таким, что сердце замирает от нежности при одной мысли о ней.       Почему Филипп отправился в Плесси? В груди шевельнулась робкая надежда: а что, если в замке, где их счастье ничто не омрачало, отношения вновь наладятся? Она вспомнила долгие прогулки по Ньельскому лесу, вечерние часы у камина, его взгляд, задерживающийся на ней дольше обычного… «Дни и ночи вместе», — Анжелика призналась себе, что ждёт этого с затаённым волнением. Её чувственность после рождения Шарля‑Анри только возросла, стала острее, ярче, словно пробудившись от долгого сна.       Но пусть он будет осторожен. Филипп не любит её лукавства, её тайн. Следует сказать ему откровенно, что пока не хочет ещё одного ребёнка. Сказать прямо, без намёков и недомолвок — так будет честнее. И, быть может, он поймёт.       Она повернула голову и встретилась глазами с Филиппом. Он улыбнулся ей — и на мгновение Анжелика почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло, появилась искорка надежды, что трещина в их отношениях возможно затянется. .