Часть 28 Атлантика

      Благодарю автора «Конрад1979» за прекрасные миниатюры о трубадурах и катарах.       Париж, конец осени 1671 года.              В колеблющемся свете свечей глаза Анжелики излучали сияние — казалось, из самой глубины, вопреки усталости, лёгкими тенями проступившей под глазами, пробивался упрямый, живой свет, освещая тонкие черты лица.       «Как так вышло, что годы не взяли своё, а лишь подчеркнули её красоту, сделали её ещё более ощутимой, живой, настоящей?» — пронеслось в голове Филиппа. В его памяти всплыли картины прошлого: первая встреча в Плесси, её смех, игра солнечных бликов в волосах…       — Я не разрешал вам покидать Плесси. Что заставило вас нарушить мой приказ? — не в силах оторвать взгляд от жены, он продолжал молча изучать её лицо, невольно задерживая дыхание всякий раз, когда замечал лёгкую дрожь ресниц или едва уловимое движение губ. Взгляд невольно заскользил по профилю — по линии подбородка, изгибу шеи, выбившейся из причёски золотистой пряди.       Анжелика сделала шаг вперёд. Падающий мягкий свет свечей очертил её силуэт, подчеркнув плавные линии под тонким шёлком платья. Ткань чуть слышно прошелестела, вторя её шагам.       — Это было выше моих сил, Филипп! — её голос дрогнул, но она не опустила глаз. — Я должна была попытаться. Вам не понять, что творилось в моей душе…       — Когда же наконец научитесь благоразумию? — прервал он её нетерпеливо, резко отворачиваясь. С сердитым видом сделал несколько шагов по комнате и остановился у окна. — Вы, должно быть, потеряли рассудок, если вбили себе в голову, что в ваших силах изменить решение короля.       Вздохнув, Анжелика приблизилась и примиряюще произнесла:       — Король, как и все его подданные, подвержен влиянию окружающих, сомневается и имеет слабости. Я сделала всё, что могла, чтобы вытащить вас из Бастилии… Если бы я этого не сделала… То винила бы себя до конца жизни, как виню за ту… давнюю и горькую ошибку, когда арестовали графа де Пейрака.       Последние слова она произнесла медленно, стараясь справиться с дрожанием голоса.       — Некоторые дамы пользуются сомнительными средствами, чтобы добиться расположения короля, — язвительно заметил маркиз, снова поворачиваясь к ней. — А Его Величество легко поддаётся определённым чарам. Почему же не воспользоваться тем, что предлагают с такой готовностью? А какой слабостью короля вы воспользовались, мадам?       — В этом не было необходимости! — молодая женщина резко вскинула голову. — Именно король сообщил мне, что подписал указ о вашем освобождении.       — И всё‑таки я хотел бы знать, на что вы были готовы пойти ради достижения своей цели: поставили бы на карту свою и мою честь? — Филипп сделал шаг к ней, его голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в наступившей тишине он прозвучал для Анжелики как раскат грома. — Отвечайте, мадам!       Она медленно опустила голову. В наступившем молчании постепенно крепло её убеждение: правдивый ответ способен разрушить всё — их брак, само хрупкое счастье, которое они успели выстроить. Пальцы невольно переплелись, побелев.       — Я всё та же, Филипп, — произнесла наконец Анжелика, поднимая на него глаза. — И люблю вас так же сильно. Моя цель была только одна — освободить вас. Ни король, ни его слабости не значили для меня ничего. Только вы!       Она протянула руку и едва коснулась рукава его камзола — лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором была вся надежда на то, что он поймёт, услышит, поверит.       — Не лгите себе и мне, Анжелика! — голос Филиппа зазвучал жёстко. — Вы готовы были пойти на всё! Это читается в ваших глазах!       Приблизившись к ней и всматриваясь в её лицо так, словно хотел прочесть в нём каждую тайную мысль, Филипп заговорил уже дрожащим от гнева голосом:       — И меньше всего хотел бы, чтобы вы, как последняя беспринципная торговка, расплачивались своей честью за мою свободу! Моя жизнь не стоит того, чтобы маркиза дю Плесси‑Бельер ставила на кон своё достоинство, свою душу!       Голос Филиппа дрогнул. В этой дрожи Анжелика уловила глубокое разочарование.       — Вы привыкли всё мерить золотом и стремитесь извлечь из всего выгоду, — маркиз дю Плесси отступил на шаг, смерив жену презрительным взглядом. — Но не всё продаётся, мадам. И честь — в первую очередь! Я предпочёл бы гнить в Бастилии, чем знать, что вы пожертвовали собой.       Анжелика побледнела, но не отступила. Её пальцы, до этого судорожно сцепленные, медленно разжались, она распрямила плечи.       — Вы ошибаетесь, господин мой муж, — тихо, но твёрдо ответила она, глядя ему прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. — Я не стремилась получить что‑то взамен. Я действовала открыто, полагаясь на великодушие короля. И в моей жизни присутствует нечто большее, чем расчёт, — моя любовь к вам. Именно она вела меня — и ничто иное.       Наступившую тягостную для них паузу заполнили треск оплывающих свечей да учащённое дыхание обоих. Её прервал голос лакея, который, приоткрыв дверь, объявил о визите мадам де Севинье к госпоже маркизе. Филипп развернулся и молча вышел из комнаты, хлопнув дверью.

***

             Атлантический океан, осень 1968 года              Генуэзец появился через несколько минут после того, как Сесилия пришла в себя. Он поднёс фонарь к её лицу и ухмыльнулся, а затем повесил его на крюк, прибитый к переборке. Свет задрожал под воздействием качки, отбрасывая пляшущие тени на грубые доски. Наклонившись к девушке, матрос одним рывком поднял её на ноги и молча развязал верёвку, которой были связаны руки. Сесилия изо всех сил оттолкнула его и, размахнувшись, хотела ударить, но он ловко увернулся и хрипло рассмеялся.       — Осторожнее, красотка, — прошипел матрос, схватив её за плечи и притянув к себе. Пальцы впились в кожу, словно стальные тиски. Дыхание, пропахшее вином и гнилыми зубами, обожгло ей щёку.       — Ну-ну, надо быть полюбезнее с таким парнем, как я, — губы генуэзца скривились в злобной ухмылке. — Ты же ласково обходишься с меченым дьяволом, верно?       Сесилия посмотрела на него, как на человека, потерявшего разум.       — Как только Рескатору станет известно о моём похищении, ты уже не отделаешься килеванием, — голос Сесилии задрожал от охватившего её негодования. — Тебя ждёт гораздо худшее наказание…       — Заткнись! — перебил генуэзец, резко встряхнув её. — Твой хозяин сейчас сладко спит в своей роскошной каюте, а я — вот он. Так что веди себя как следует. Сегодня мы с тобой позабавимся от души. И если будешь умницей, вернёшься под утро к себе. Никто ничего не узнает. Не в твоих интересах откровенничать с капитаном, поняла? Он ещё дорого заплатит за то, что сделал с моей спиной. Дай только срок.       Неожиданно для Сесилии он ударил её ногой под коленки. Пошатнувшись, она потеряла равновесие и, упав на жёсткий деревянный пол, вскрикнула от боли. В тот же миг он навалился на неё сверху, зажав рот широкой ладонью. Пальцы другой руки потянулись к шнуровке корсажа. Грубо дёргая, матрос пытался разорвать её.       — Не противься, и будет не так больно, — прохрипел он ей на ухо, обжигая кожу горячим, зловонным дыханием.       Отчаянно сопротивляясь, Сесилия забилась под ним, как пойманная птица. Зубами впившись в край ладони, зажимавшей ей рот, почувствовала солоноватый привкус крови. Генуэзец глухо зарычал от боли, на секунду ослабив хватку. Этим мгновением девушка воспользовалась: резко вскинула колено и, целясь в живот, ударила. Но удар пришёлся в бок, заставив матроса отшатнуться лишь на долю секунды.       Сесилия извернулась, перекатилась на бок и, упираясь ладонями в пол, вскочила. Мышцы ног и рук дрожали от напряжения. Дыхание вырывалось рваными хрипами. Но не успела она сделать и шага, как генуэзец схватил её за лодыжку и потянул к себе. Девушка рухнула на колени. Чудовище рвануло её за волосы, заставляя запрокинуть голову, и, нависая над ней, прорычало:       — Ты зря это делаешь… Будет только хуже.       Сесилия задохнулась от жгучей смеси ярости и страха, захлестнувших её. С трудом сдерживая слёзы, она выдавила сквозь зубы:       — Я тебя ненавижу…       — Ну всё, хватит игр! — выплюнул он, задирая её юбки.       Продолжая сопротивляться, извиваясь всем телом и отталкивая его от себя, девушка вцепилась ногтями в предплечье матроса, оставляя на коже глубокие царапины. Она дёргалась из стороны в сторону, пытаясь высвободиться из железной хватки, и глухо стонала от отчаяния и усилия. Каждый вдох давался с трудом — грудная клетка сдавливалась под тяжестью нападавшего.       В какой‑то момент она с удивлением заметила, что матрос внезапно ослабил хватку, а его лицо исказила гримаса боли. В тот же миг какая‑то неведомая рука с невероятной, почти сверхъестественной силой отбросила его к переборке. С треском раскололась доска — он ударился затылком, на мгновение замер, широко раскрыв глаза в немом изумлении, но буквально через секунду, потеряв равновесие, рухнул прямо на ноги девушки. Кровь из раны на его шее фонтаном брызнула на её платье. Алые пятна стремительно расплывались на светлой ткани.       Сесилия сбросила с себя мерзкую тяжесть, изо всех сил упираясь ладонями в плечи матроса. Жадно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, она подняла голову. Перед ней стоял Жоффрей. Его появление было настолько внезапным и бесшумным, что показалось Сесилии почти мистическим. В руке он сжимал рукоять кинжала, с острия которого скатывались капли крови. Глаза, ещё сведённые напряжением, внимательно рассматривали её. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием девушки и отдалённым скрипом корабельных досок под натиском волн.       — Вы в порядке, моя дорогая? — с тревогой спросил Рескатор, протягивая руку. Его голос, обычно твёрдый и властный, звучал мягко. — Всё позади!       С трудом переводя дух, Сесилия кивнула. Её пальцы всё ещё дрожали, а царапины на руках и шее саднили. Слёзы навернулись на глаза, но девушка сдержала их и вцепилась в протянутую руку Жоффрея.       — Да… — прошептала она; голос звучал хрипло, почти неузнаваемо.       Жоффрей помог ей подняться. На миг задержался, бросив взгляд на неподвижное тело генуэзца — тот лежал без движения, раскинув руки, из раны на шее всё ещё сочилась кровь — машинально вытер клинок о край камзола, убрал его в ножны и, не говоря больше ни слова, подхватил Сесилию на руки.       Из‑за странного опустошения Сесилия смутно различала в свете фонарей лица людей, окруживших их, как только они с Жоффреем поднялись на верхнюю палубу. Жёлтые отблески играли на их щеках, искажая черты и делая тени под глазами глубокими. Она лишь отметила обеспокоенное лицо кока Малапрада. Рядом стоял матрос Энрике — он хмурился. Язон, помощник Рескатора, положил руку на плечо капитана: жест, полный молчаливой поддержки.       Девушка с трудом уловила движение корабля — его мерное покачивание — и шум снастей, хлопающих на ветру. Голоса, скрип палубы, отдалённый плеск волн о борт доносились как сквозь толщу воды, смешиваясь в странный гул. Потрясение постепенно ослабевало, сменяясь волной облегчения. Но как только Сесилия закрыла глаза на мгновение, сразу же перед ней возникло лицо негодяя — со злобной гримасой, исказившей черты, с ненавистью в прищуренных глазах, — а затем рассеялось. Девушка не удержалась от судорожного всхлипа.       — Малапрад поднял тревогу, — Рескатор распахнул створки с витражными стёклами. В каюту ворвался ветер, насыщенный солью, шум волн. — Он очень удивился, что вы не зашли за своими эликсирами вечером, и решил отнести их сам. В ваших окнах он увидел свет, но на его стук вы так и не отозвались. Ему показалось это странным. А Энрике прибежал ко мне, когда заметил исчезновение генуэзца.       Неслышными шагами Жоффрей подошёл к сундуку, стоявшему в ногах просторной тахты, и вытащил плед, а затем направился к Сесилии, которая сидела в кресле, обхватив руками плечи и откинув голову на спинку. На её бледном лице с подрагивающими губами ещё читались следы пережитого ужаса. Ловким и уверенным движением он заставил её приподняться, а затем, как маленького ребёнка, укутал в мягкую пушистую ткань, вобравшую в себя тепло шерсти тонкорунных овец. Подхватив девушку на руки, Рескатор сделал несколько уверенных шагов и опустил её на тахту бережно, словно она была сделана из тончайшего фаянса. Устроив Сесилию поудобнее, он заботливым движением убрал прядь волос с её лица и, едва касаясь, провёл пальцами по щеке и подбородку.       — Постарайтесь заснуть, Сесилия!       — Останьтесь со мной, Жоффрей, — прошептала она.       — Дорогая моя, — губы Рескатора дрогнули в улыбке, — я не покину вас, даже если вы будете уверять меня, что не нуждаетесь во мне. После случившегося буду опекать и заботиться о вас. Я ведь уже рассказывал вам о суровой жизни, которая ожидает нас в Новом Свете.       Он присел рядом с девушкой, не сводя с неё внимательного взгляда.       — Вы удивительный человек! — Сесилия с трудом сглотнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Родились под ласковым солнцем юга и с такой решимостью готовы провести оставшуюся жизнь в условиях, полных опасностей.       — Кто много повидал, знает: что бы ни случилось, что бы ни пришлось перетерпеть, жизнь со временем упрямо склеивает свои нити заново и гораздо быстрее, чем можно представить. А моя страна трубадуров осталась в прошлом, как и многое другое.       — Трубадуры, — задумчиво повторила Сесилия. Её взгляд чуть прояснился, в нём промелькнуло любопытство. — Расскажите о них.       — О трубадурах? — удивился Жоффрей. — Но их время кануло в Лету.       — Расскажите, — янтарные глаза девушки оживились, — мои знания о них такие скудные…       Жоффрей улыбнулся, заметив эту перемену в настроении девушки.       — О, трубадуры были весёлым и беззаботным народом, моя дорогая! Ведь южное небо, где они жили, словно покрыто бархатом. Кругом столько фруктов, что стоит только протянуть руку, чтобы сорвать желанный плод. А вода в ключевых источниках напоминает истомлённому жаждой человеку сладкие вина Руссильона. Эти яркие краски неотделимы от полей Прованса и моего родного Лангедока: синее небо и ещё более синее море, прибрежные скалы, жёлтые мимозы, чёрные сосны, зелёный лавр и горы, с вершин которых ещё не сошёл снег… А с наступлением ночи загораются звёзды. Невероятно большие, они блещут в тёмном небе, но кажутся такими близкими, что создаётся впечатление, будто до них можно дотянуться рукой. Вы, вероятно, не поверите, Сесилия, но южная луна совершенно не похожа на луну Севера — это сестра‑близнец, но прекраснее и молчаливее…       Сесилия слушала, постепенно расслабляясь. Дрожь утихла, её дыхание стало ровнее. Голос, глубокий и тёплый, обволакивал, дарил ощущение безопасности.       А Жоффрей продолжал рассказывать, с удовлетворением наблюдая за тем, как лицо девушки теряет следы тревоги, становится безмятежным.       — Между альпийскими ледниками и залитыми солнцем Пиренеями, от виноградников Луары до садовых террас Лазурного берега в начале нашего тысячелетия и процветала блистательная и остроумная культура трубадуров, где господствовали законы любви и поэзии. Согласно легенде, эти законы были получены первым трубадуром от сокола, сидевшего на ветке золотого дуба, и включали в себя тридцать одно предписание.       Высшим из них было то, согласно которому поэтическая любовь исключала плотскую любовь и брак. Она воспринималась как союз душ и сердец. Эта любовь представляет собой страдание, которое быстро проходит при получении чувственного удовлетворения. Для того же, кто носит в сердце поэтическую любовь, тело возлюбленной не являлось объектом вожделения — он желал получить лишь её сердце.       Трубадуры были законодателями этой куртуазной любви и воспевали преклонение перед дамой. Они путешествовали из замка в замок. Южная луна и южное солнце рождают любовь и песни. Эти певцы наслаждений исполняли свои стихи под аккомпанемент гитары. Иногда устраивали поэтические турниры. Сочинивший самые красивые песни о поэтической любви трубадур праздновал победу и становился вассалом своей дамы. Впредь она могла распоряжаться им как рабом. Как своему сеньору, трубадур на коленях присягал даме на вечную верность. Дама вручала своему поэтическому паладину золотое кольцо, приказывала ему подняться с колен и целовала в лоб. Этот поцелуй всегда был первым и в большинстве случаев — последним.       — Но что послужило исчезновению такой прекрасной культуры, Жоффрей?       — Альбигойский крестовый поход против катаров, — с тяжёлым вздохом ответил Жоффрей, — который возглавил северянин Симон де Монфор. Жестокий воин, он потопил в крови благодатную Окситанию — край, где расцвела культура трубадуров. Но небеса не остались безучастны к пролитой им крови: судьба настигла де Монфора при осаде Тулузы — он пал, сраженный камнем, выпущенным из катапульты.       Жоффрей замолчал.       — Я должен сказать, Сесилия, — заговорил он, заметив, что девушка, не отрывая от него взгляда, ждет продолжения повествования, — что трубадуры и катары жили на юге Франции в одно и то же время. Более того, между куртуазной поэзией и учением катаров прослеживалось немало общего. Взять, к примеру, идеи духовного возвышения и обуздания плотских желаний. И в песнях трубадуров звучали отголоски этих возвышенных стремлений. Но катары шли дальше — они отрицали материальный мир, считая его воплощением зла.       Рескатор слегка наклонился вперёд, подчёркивая важность сказанного:       — Среди трубадуров встречались и немало тех, кто открыто разделял учение катаров. Церковь посчитала эти убеждения ересью и приняла решение искоренить их без остатка. Так война обрушилась на земли, где жили и творили трубадуры. Многие из поэтов погибли в огне сражений, другие были вынуждены бежать, спасая свои жизни. И вместе с ними угасла и уникальная культура, что веками дарила миру прекрасные песни и стихи… Жестокая волна гонений затронула и благородных покровителей трубадуров — тех, кто превыше догм ставил человечность и не видел в катарах зла. Среди этих мужественных людей был и мой далёкий предок — Раймунд VI, граф Тулузский. Он не был катаром, но за верность своим убеждениям подвергся отлучению от церкви и лишился значительной части владений. Напряжённость его конфликта с духовенством достигла столь небывалых высот, что после кончины графа церковные власти наложили запрет на его погребение. Когда я вспоминаю Лангедок и всё, что произошло со мной, меня часто посещает одна и та же мысль, моя дорогая. Судьба словно начертала нашему древнему роду графов Тулузских один путь дважды — сперва для моего предка: Раймунд VI пострадал за терпимость и нежелание слепо следовать указаниям Рима. И я оказался в той же бездне: меня отлучили от церкви, лишили всех владений, превратили в изгнанника, обречённого скитаться по чужим землям. Разве не ирония судьбы, что спустя века история повторилась? Тогда духовенство ополчилось на веротерпимость графа Тулузского, а король Франции — на мою независимость. Я не колдун, как не был и Раймунд катаром, но нас обоих сломали за одно и то же — за смелость думать иначе. Я ясно осознаю его одиночество, его горечь, его борьбу с невидимой стеной предрассудков. Он умер отверженным, без последнего обряда, а меня ещё при жизни похоронили. Мы — две ветви одного дерева, поражённые одним и тем же громом. И кто знает, может, будущие поколения скажут, что мы не были еретиками и бунтарями, а просто людьми, которые не смогли предать свои убеждения…       Жоффрей замолчал. Едва заметная улыбка, тронувшая его губы, была скорее грустной, чем весёлой.       Сесилия, пристально рассматривая его, затаила дыхание. В её глазах блеснули слёзы глубокого сопереживания и восхищения. Сердце сжалось от мысли о том, какую цену он заплатил за свои убеждения. В этот момент она увидела в Жоффрее не просто превосходного рассказчика, а человека с непростой судьбой — сильного, стойкого. Может, немного ранимого.       — Ваши саги заворожили меня, моя любовь! — произнесла она после длительного молчания. — Сегодня вы — мой трубадур.       — И сегодня, и навсегда! — Рескатор слегка склонил голову. — Но не просите, чтобы я спел вам, Сесилия. Я сорвал голос в один из морозных февральских дней, взывая к справедливости Бога на паперти Нотр‑Дама.       Он отвел взгляд в сторону, словно вновь увидел заснеженные ступени собора и почувствовал колючий ветер, бьющий в лицо.       — Сегодня мне не нужны ваши песни, граф Тулузский, — слова, сказанные Сесилией, прозвучали почти шёпотом. Она осторожно коснулась пальцами его руки. — Только остаток ночи — и рядом с вами…       Она подняла глаза и встретилась с Жоффреем взглядом. В этом взгляде было всё: и тихая радость, и затаённая нежность, и что‑то ещё, что не требовало слов.       — В тишине, где слова излишни, — добавила она, — сердца красноречивее слов…       Жоффрей, едва касаясь, провёл тыльной стороной ладони по её щеке. И в тот же миг мир вокруг перестал существовать для них: остались только они и дыхание Атлантики — этого безбрежного океана…