XXIX. Хлеб [Леон/Ада]

Шлеп-шлеп.       Босые ступни утопают в вязкой глине. Шлеп-шлеп. Ветхая накинутая поверх обносков куртка, снятая с мертвеца, греет едва-едва. Под ней Ада прячет буханку хлеба — серого, грубого, подугленного с краю, но вполне съедобного. Боится, что отберут, если увидят. Ада и так подралась за несчастный ломоть с мальчишкой, еще более изможденным, чем она сама. На вид ему было лет десять или одиннадцать — совсем как ей — и без этой буханки он наверняка обречен. Но побеждает сильнейший, а размениваться на щедрость Ада не собирается. Так не выжить.       Воровато оглянувшись, она заворачивает за угол и ныряет в густую тень под обломком стены многоэтажки. На трупы, сваленные в кучу в центре дороги, Ада старается не смотреть. Только задерживает дыхание, чтобы не чувствовать зловонный смрад разложения. Стоит ставшая уже непривычной после недель обстрелов тишина. Ночью стрелять прекращают и разбомбленный город превращается в самый настоящий могильник. Замолкают даже плач и болезненные стоны — их сжирает страх.       Когда займется рассвет, военные на своих грузовиках, расплескивая смешанную с бензином и осколками шрапнели грязь, проедутся по улицам и соберут тела. Сослуживцев они в простых деревянных ящиках отправят домой, а случайных убитых оттащат в одну из братских могил на пустыре за городом. На местных им плевать.       Плотнее прижав буханку к костлявой груди, Ада сглатывает тошноту. Ежится от ветра, задувающего в прорехи куртки. Где-то в одной из таких могил лежит отец. Мать не нашли. После взрыва и обыскивать-то было нечего.       Перед взглядом все еще маячит тот мальчик. Голодные ввалившиеся глаза на сером лице. Умоляющие, они будто пронизывают холодом. Ада толкнула его в бензиновую лужу и убежала, торопливо засовывая съестной трофей под куртку. Она ни разу не оглянулась, но уверена, что сил подняться мальчику не хватило. Она не виновата. Не виновата. Тут каждый сам за себя. Да и вообще, остался там — и хорошо. Значит, точно не пойдет за ней.       Квартал кончается пепелищем. Ада замедляется, ощупывая ступнями землю. Вот оно! Отодвинув обугленный кусок фанеры, она ныряет в дыру в земле. Становится теплее. Ступеньки ведут в кромешную тьму чьего-то подвала. Темнота совсем не пугает. В ней можно укрыться и спокойно поесть. В ней безопасно. Солдаты в катакомбы на отшибе не заглядывают. Военные действия переместились в центр, а этот район «зачищен» — так сказал один старик, когда кто-то из сирот спросил, что такое гражданская война.       Пока спускается, Ада шепотом считает ступеньки. Их должно быть девять. Потом начинается недлинный коридор с влажными шершавыми стенами, выводящий в помещение с низким потолком. Там у стены в кучу свалены одеяла — пахнут плесенью, но греют исправно — и сумка с пожитками: спички, моток бинта, металлический осколок с острым концом, кусок брезента.       — Девять, — шепчет Ада и тянется ногой к прохладному бетону пола, но вместо него натыкается на провал.       К ужасу Ады, хлеб исчезает из рук. Упал? Звука удара не было. Просто исчез? Каким образом? Почему? В наказание?       Она не виновата.        Не виновата.       В голове мелькает мысль, что третий день подряд придется провести голодной. От едкой обиды глаза наполняются слезами.       И тут пальцы ног чувствуют что-то мягкое.       Чернота тускнеет, рассасывается до состояния, в котором угадываются очертания комнаты. К бедру приливает боль. Пульсация прокатывается от бедренной артерии к лодыжке. Голова трещит. Во рту мерзкий тухлый привкус. Капли пота стекают по шее на кровать.       Не шевелясь, Ада скашивает взгляд в бок. За окнами спальни глубокая ночь.       Судя по одеревеневшему телу, она не один день провела во сне, перемежающемся часами мучительного полубодрствования. Будь проклята та галлюциногенная дрянь, попавшая в рану, когда Ада уносила ноги из лаборатории очередного преемника «Амбреллы». Химикат наверняка был разработан так, чтобы безошибочно находить, где в сознании гнездится страх.       Леон лежит рядом на кровати, его грудь мерно вздымается и опадает.       — Леон? Ты спишь? — хрипло спрашивает Ада.       — Нет, — почти сразу отзывается он. — Тебя трясло последний час. Видимо, из-за остатков той дряни. Вот я и проснулся.       — Сколько времени прошло?       — Три дня. Повезло, что мы столкнулись.       — Ты там был? — Ада ощущает себя глупо, задавая очевидные вопросы, но они, как и голос Леона, придают уверенности в реальности происходящего. — А как по-твоему ты здесь оказалась? — слабо усмехается он. — Как рана? Может, сменить повязку?       — Я… — начинает Ада, пытаясь привести мысли в порядок. Нечеткие, они наползают одна на другую.       Перестрелка в лаборатории была три дня назад. Леон тоже там был. Когда Ада потеряла связь с реальностью, он защитил ее. Теперь она замечает швы у основания его шеи, множество ссадин и большой расплывшийся синяк на скуле.       Леон молча ждет. Наученный собственными кошмарами, не трогает и не спрашивает.       Ада осторожно двигает ногами, разгоняя кровь — бинт на бедре туго натягивается. Перебирает затекшими пальцами одеяло. Поворачивает голову к Леону. Конечности слушаются с трудом. Тело словно боится, что любое резкое движение спровоцирует новый приступ галлюцинаций, но ничего страшного не происходит. До мозга медленно начинает доходить, что мальчик, пепелище и подвал были иллюзией. Она никогда туда не вернется. Этого места больше нет.       Паралич отступает.       — Хочу пить.       Леон отворачивается к тумбочке, недолго возится с чем-то и затем подносит стакан Аде к губам. Она пьет мелкими глотками. Прохладная вода прогоняет остатки дурмана.       — Лучше? — спрашивает Леон, отставляя стакан обратно на тумбочку.       — Порядок. — Голос звучит уже бодрее.       — Ты что-то видела? Можешь не отвечать, если не хочешь.       Несмотря на то, что Леон заметно волнуется, говорит он своим обычным спокойным тоном.       Ада медлит с ответом. Перед глазами снова возникает тот мальчик. Его изможденное лицо выглядывает из полустертых воспоминаний, проступает над ними, как над кромкой воды. Ада даже имени его не знала, да и саму ее тогда звали по-другому. Но наркотик почему-то выловил из отсеченного прошлого и заново нарисовал черты этого оборванца.       — То что уже не имеет значения. Этих людей давно нет в живых. Помоги мне сесть, пожалуйста.       Когда Ада уцепляется руками Леону за шею, он без труда приподнимает ее и устраивает на кровати полулежа, подложив подушки ей под спину.       — Не хотела бы их вернуть? — Леон усаживается рядом. Вопрос невольно наталкивает Аду на мысль, что кто-кто, а он точно бы отдал тот хлеб.       — Я сама их убила. — И выкорчевала все воспоминания. А они все равно тебя нашли.       Некоторое время Леон молча смотрит вниз. Видимо, перебирает собственное прошлое. А может, что-то для себя решает. Потом он поднимает взгляд на Аду и говорит:       — Значит, так было нужно.