XXXI. Люмьеровская пленка* [Леон]

Береги себя, Леон.       Скрежещет металл, ревет взбесившаяся система безопасности, и слова Ады тонут в разрушительной какофонии. Ее рука выскальзывает из его потных грязных пальцев, и бездна поглощает ее обмякшую, истекающую кровью фигурку. Наполненный слезами мальчишеский голос ломается, срываясь на крик, туго перетянутое грязным бинтом плечо горит.       Лязг!       Леон проснулся в холодной испарине, койка содрогалась под его весом. Нос и горло зябко пощипывало — в казарме не топят, а он, видимо, шумно хватал ртом воздух во сне. Когда зрение обрело четкость, на днище верхней койки проявились царапины, будто кто-то от безнадеги скреб его острием гвоздя. Леон постарался не задумываться кто и зачем: после Раккун-сити самые страшные сценарии казались ему самыми верными.       — Слушай, Кеннеди, ты задолбал уже. — С верхнего яруса свесилась квадратная белесая голова Тома. Из всех курсантов, Леону выпало делить спальное место именно с этим неотесанным боровом. — Лежи спокойно или проваливай на хрен.       Леону ужасно захотелось огрызнуться, но тогда Том заведется, затеет драку и перебудит всю казарму. Майор не станет разбираться, кто виноват.       Бросив на Тома угрюмый взгляд, он встал с койки и направился к выходу на улицу. Того, кажется, обескуражил такой покорный молчаливый уход. Пусть думает что хочет. Плевать.       Леон тихо зашагал между идеально ровными рядами коек — двухэтажные, как у них с Томом, у стен, шеренги одиночных в середине — с пугающе одинаковыми спящими телами. На слове «тела» он мысленно одернул себя. Не тела, курсанты. Но Леон не мог отделаться от ощущения, что они не дышат. Одно неверное движение и из сумрака протянутся гнилые, разбухшие культи, треснувшие ногти вопьются в шею. Надавят. Сдерут кожу. Снимут лоскутами. Разденут, оголив уродливое нутро страха. Заразят химической чумой.       С его чувством пространства тоже творилось что-то странное: маслянистая темнота давила на плечи, пол казармы кренился в сторону, массивные двери с каждым шагом отодвигались все дальше, и перед ними множились звенья гусеницы из солдатских кроватей.       Глубокий вдох. Леон сморгнул наваждение и нашарил дверную ручку.       Бетонированная площадка, огражденная сетчатым забором, в очередной раз встретила его своей строгой бесприютной серостью. Над Лэнгли-Юстис, военной базой, ставшей крышей для их лагеря подготовки, занимался мглистый рассвет. Пахло дождем. Уверенный осенний холод трезвящим покалыванием пробрался под тонкую ткань футболки. Еще по-ночному стылый ветер взъерошил отросшие волосы, длина которых здесь была единственным дисциплинарным послаблением: Леона остригли по прибытии на базу, а потом махнули рукой, — и блюстители порядка, и он сам — потому что волосы росли слишком быстро.       Леон поежился и, обхватив себя руками, зашагал по территории. Неважно куда, лишь бы прогнать из тела тупую одеревенелость. Ночные часовые, как раз заканчивающие свою смену, не обратили на него никакого внимания.       Кошмары давно заменили Леону будильник: он просыпался около четырех и привык, что до общего подъема у него есть минут двадцать тихого одиночества. А минут двадцать тихого одиночества — это полный круг быстрым шагом по Лэнгли-Юстис.       Минут двадцать тихого одиночества — это очередная попытка отвести свой внутренний взор от пылающего мертвым огнем города, которая неминуемо потерпит крах.       Полоска дороги на тон темнее тучного неба тянулась вдоль однотипных квадратных построек, чем-то напоминавших Леону старые заброшенные склады на окраине родного Лоуэлла, куда они с друзьями забирались в детстве. Начало моросить, дождевая пыль щекотала нос, к конечностям возвращалась чувствительность.       Леон глубоко вдохнул, наполняя легкие морозным воздухом. Через пару дней трагедии Раккун-сити исполнится два года, значит уже два года он не чувствует себя свободным.       Опять его трясло во сне. После чреды болезненно неудобных сеансов у военного психолога, с поистине солдатской тщательностью расковыривавшего последствия первого дня его службы, ночные приступы тревоги стали донимать Леона реже. Но совсем на нет не сошли.       Чем больше он отдалялся от казарм, тем ярче в голове вспыхивали воспоминания.       Береги себя, Леон. Маленькая ладошка Шерри в его руке. Клэр уходит. Потемки комнаты допроса. Через стол сидит Бенфорд — улыбается так добродушно, что даже верится, что выбор правда есть. Неуместные и наивно жалкие торги за судьбу Шерри. Чреда психологических тестов. Проверка на полиграфе. Проверка прошлого, но это так, для галочки: они знают, что он идеальный кандидат в программу, он сирота, его некому искать. Перевод из Литл-Крик в Лэнгли-Юстис. Майор Краузер на глазах у всех избивает провинившегося кадета, явно получая удовольствие от своих физического и статусного превосходства. Индивидуальная тренировка с майором. Почему из всей роты он выбрал его? Леон защищается ножом Марвина, но реагирует недостаточно быстро. Острие ножа майора проскальзывает по щеке. Тут все взаправду, салага. Ему снится Ада. Это больно и обидно. Он так зол. Он очень зол. Он пинает спинку кровати, Том ругается. Береги себя, Леон.       Эхо этих слов с потускневшей в памяти ласковой интонацией — Леон помнил, как Ада это сказала, но не мог мысленно воспроизвести — вдруг поглотил раскат грома. Молния подсветила пыльные разводы на его ботинках, оставленные моросью. Дождь набирал силу, и Леону становилось неуютно.       Наверное, он никогда не привыкнет, что дождь — это всего лишь дождь, а не предвестник беды.       За собственными мыслями он даже не заметил, что народу на территории ощутимо прибавилось. Болотный камуфляж, чеканная речь и топот тяжелых солдатских подошв разбавили равнодушный бесцветный ландшафт.       Может быть, Леон не чувствовал себя свободным, но мир вокруг упорно напоминал, что он все еще жив. Может быть, он уже никогда не избавится от ужаса, от знания, что дал ему Раккун-сити, и чтобы двигаться вперед ему придется очерстветь, но он все еще жив.       Пальцами зачесав за уши намокшие волосы, Леон пошел обратно к казармам, хлюпая по лужам.       Начиналось двадцать восьмое сентября двухтысячного. Первого октября он вырвет из календаря сразу три листка.